Iskra Research Publishing House Iskra Research Publishing HouseПожалуй, наиболее ошеломляющее впечатление на советcких людей, впервые знакомившихся с докладом Хрущева на XX съезде, произвели содержавшиеся в нем намеки на то, что убийство Киова было совершено по приказу Сталина. Это ставило вопросы о массовых репрессиях и великой чистке 1936-1938 годов в совершенно новый контекст, ибо единственным реальным преступлением, якобы совершенным "троцкистско-бухаринской бандой", было убийство Кирова.
Киров не был столь значительной политической фигурой, как это стала изображать официальная пропаганда после его убийства. По месту в партийной иерархии он уступал Молотову, Кагановичу и Ворошилову и стоял примерно в одном ряду с Орджоникидзе, Куйбышевым и Калининым. Политическая роль Кирова была сознательно преувеличена в ходе последовавшей за его убийством пропагандистской кампании, сопровождавшейся массовым переименованием в его честь городов и улиц, присвоением его имени многочисленным заводам, колхозам, учебным заведениям и т.д. Хорошо известный коммунистам термин "любимец партии" (примененный в ленинском "Завещании" для характеристики Бухарина) стал использоваться применительно к Кирову только после его смерти.
Вместе с тем Киров заметно отличался от других членов сталинского Политбюро такими своими качествами, как ораторский талант, демократизм, простота, доступность и близость к рабочим массам. Как отмечал в книге "Тайная история сталинских преступлений" А.Орлов, Киров "был единственным членом Политбюро, не боящимся ездить по заводам и выступать перед рабочими"1.
Свидетельства о политической позиции Кирова и его отношениях со Сталиным весьма противоречивы. Внешне эти отношения носили характер ничем не омраченной дружбы, основанной на безоговорочном признании младшим (Киров был моложе Сталина на шесть лет) превосходства старшего. Еще в 1924 году на подаренной Кирову книге Сталин сделал надпись: "Брату моему и другу - от автора". В последний вечер пребывания Кирова в Москве (за два дня до убийства) он был вместе со Сталиным в театре, а после спектакля Сталин провожал его до вокзала.
В публичных выступлениях первой половины 30-х годов Киров произносил обязательные похвалы в честь Сталина, вкладывая в них неподдельный пафос, - в отличие от других членов Политбюро, способных изъясняться лишь канцелярски-бюрократическим языком и повторявших ритуальные хвалебные формулы. Речь Кирова на XVII съезде партии вылилась в необычайно жаркий панегирик Сталину - подобного не содержалось ни в одном другом выступлении. Но и до этого в прославлении Сталина Киров нередко шел дальше других членов Политбюро. Так, в речи на Ленинградской партийной конференции 17 января 1934 года он говорил: "Трудно представить себе фигуру гиганта, каким является Сталин. За последние годы, с того времени, когда мы работаем без Ленина, мы не знаем ни одного поворота в нашей работе, ни одного сколько-нибудь крупного начинания, лозунга, направления в нашей политике, автором которого был бы не товарищ Сталин. Вся основная работа - это должна знать партия - происходит по указаниям, по инициативе и под руководством товарища Сталина. Самые большие вопросы международной политики решаются по его указанию, и не только эти большие вопросы, но и, казалось бы, третьестепенные и даже десятистепенные вопросы интересуют его"2. Этот пассаж был настолько необычен даже по тем временам, что он на всю жизнь врезался в память Молотова, который в 70-е годы с неодобрением переcказывал его в кругу своего близкого окружения:"Но так однобоко говорить о нем (Сталине - В.Р.), как говорил Киров, я считаю неправильно: "Ни одного вопроса у нас нет, автором которого был бы не Сталин"3.
Однако существуют и свидетельства иного рода о поведении Кирова в годы, предшествующие его гибели. Хрущев в своих мемуарах вспоминал о недоуменных рассказах Микояна, что Киров почему-то упорно молчит на заседаниях Политбюро4. В мемуарах самого Микояна рассказывается о появившемся еще в 20-е годы фельетоне "Правды", иронически описывавшем не названного по имени ответственного работника, который переехал из Баку в Ленинград. Все поняли, что речь идет о Кирове и что такой материал не мог появиться без прямого указания Сталина. Микоян вспоминал и о том, что однажды Сталин организовал на заседании Политбюро "обсуждение "неудачных" фраз в статье Кирова, опубликованной в 1913 году!"5. По-видимому, речь идет о статье, свидетельствовавшей о близости Кирова в то время к кадетской партии. Об этой странице биографии Кирова дважды упоминалось в рютинской платформе, и Сталин, очевидно, напомнил соответствующие факты для того, чтобы усилить свое давление на Кирова.
По свидетельству хорошо информированного А.Орлова, весной и летом 1934 года в Политбюро возникали конфликты, связанные с попытками Кирова улучшить продовольственное снабжение ленинградских рабочих. Киров обвинил наркома торговли Микояна в дезорганизации обеспечения Ленинграда продовольствием. Без разрешения Москвы Киров использовал uчасть неприкосновенных продовольственных запасов Ленинрадского военного округа, что вызвало резкое недовольство Ворошилова6.
В 30-е годы Ленинград оставался одним из центров наибольшей активности оппозиционеров. Как и все местные руководители, Киров был обязан докладывать о любых проявлениях такой активности в ЦК. В ленинградском партийном архиве хранится его письмо, адресованное секретарю ЦК Косиору: "Сегодня, 19 января, в Ленинграде с утра по заводам и фабрикам Ленинграда, а также в жактах и на улицах распространены троцкистами (это слово зачеркнуто Кировым) оппозиционерами листовки. Экземпляр листовки прилагаю"7. Вместе с тем известно, что Киров сохранял некоторых бывших оппозиционеров на руководящих постах и отказывался санкционировать аресты тех "зиновьевцев", которые, согласно агентурным данным НКВД, вели недоброжелательные разговоры о Сталине.
Немаловажное значение имеет и тот факт, что после смерти Кирова в его библиотеке были обнаружены книги Троцкого "Моя жизнь", "Сталинская школа фальсификаций", "История русской революции", "Перманентная революция и сталинcкая бюрократия", а также несколько номеров "Бюллетеня оппозиции" и работа американского "троцкиста" М.Истмена "После смерти Ленина".
Французский историк П.Бруэ ссылается на обнаруженные им в зарубежных архивах письма Седова с информацией по поводу ходивших в Москве слухов о хороших личных отношениях Кирова с бывшими участниками правой В письме Ворошилову от 31 августа 1936 года Бухарин вспоминал о том, что, когда он был в опале, Киров приехал к нему и проявил "такую нежную заботу, что я буду помнить об этом и перед самой смертью" (Источник. 1993. N2. с.14). и левой оппозиций, а также на воспоминания советской журналистки Завалишкиной "Вокруг убийства Кирова", где сообщалось, что Киров поощрял работу по созданию истории ленинградского комсомола, в которой участвовали большинство лиц, впоследствии обвиненных по делу "Ленинградского центра" (см. гл. XIII). В этой работе рассказывалось о заслугах "зиновьевцев" в первые годы революции8.
Имеется немало свидетельств о том, что Киров после XVII съезда говорил своим друзьям, что его голова "теперь на плахе". В воспоминаниях Н.Иоффе приводятся слова, сказанные Кировым незадолго до смерти одному из его ближайших ленинградских соратников П.Смородину: "Петро! Мне все равно не жить, он мне не простит (обсуждения вопроса о замене Сталина на посту генсека и голосования на XVII съезде - В.Р.)"9.
Совершенно новая информация о позиции Кирова в последние месяцы его жизни была сообщена в 1978 году старым французским коммунистом Марселем Боди. В воспоминаниях, опубликованных левым журналом "Le Refractaire" Боди рассказывал: летом 1934 года ему передали, что с ним хочет встретиться находящийся в Париже кремлевский врач Л.Г.Левин (один из будущих подсудимых на процессе "право-троцкистского блока"). "Встреча состоялась, - писал Боди, - и скоро беседа приняла столь важный характер, что я был изумлен. Доктор Левин информировал меня о сокровенных мыслях Кирова. Это были мысли "умеренного" политика, который хотел положить конец внутренней борьбе (в партии - В.Р.), так же как внутренней политике, проводимой в его огромной стране. Согласно Кирову, они (Киров и его единомышленники - В.Р.) хотели вернуться к более гуманной политике, близкой к той, которую предлагал Ленин во время нэпа, и отказаться от жестокой коллективизации в деревне". Левин передал, что "Киров хочет восстановить внутрипартийную демократию и свободное выражение каждого течения в партии". "Включая течение троцкистов?" - спросил Боди. Левин ответил на этот вопрос утвердительно. - "И включая возвращение Троцкого в СССР?" Левин ответил, что "это должно быть обсуждено". После этой встречи Боди позвонил Л.Седову и сообщил ему о беседе с Левиным. Седов встретился "с доверенным лицом Кирова и беседовал с ним три часа"10.
Узнав о данном рассказе, французский историк П.Бруэ решил отыскать его подтверждение в архиве Троцкого. Прямых подтверждений найти не удалось. Бруэ объясняет это тем, что Троцкий и Седов были опытными конспираторами и либо не писали друг другу о столь важном и секретном факте, либо уничтожили соответствующие документы. Однако историк считает, что косвенные доказательства правдивости рассказа М.Боди содержатся в сообщении Седова о том, что в Советском Союзе "очень ответственные товарищи обсуждают вопрос о возвращении Троцкого". Бруэ резонно полагает, что "мы не можем представить среди очень ответственных товарищей", которые могли бы обсуждать этот вопрос в то время, никого, кроме Кирова и "ему подобных"11.
Сообщения М.Боди и П.Бруэ ставят вопрос о причинах убийства Кирова в совершенно новый контекст. Кроме того, они позволяют лучше оценить связь этого убийства с последовавшей вслед за ним свирепой облавой на оппозиционеров.
|
Home Page - Главная страница |  Следующая глава |
 Содержание книги |