Iskra Research Publishing House Iskra Research Publishing HouseВcе исследователи советской истроии 30-х годов сходятся на том, что выстрел в Кирова позволил Сталину практически без сопротивления развязать террор в растерянной, остолбеневшей от этого наглого убийства стране. Однако до сего дня сохраняются представления о том, что эта трагедия либо принадлежит к числу нередких в истории тщательно подготовленных политических убийств, которые не раскрываются до конца никогда, либо к тем редким стечениям исторических обстоятельств, которые настолько точно соответствуют интересам определенного лидера, что подозрения в его адрес остаются навсегда.
Наибольший свет на события, связанные с убийством Кирова, могли бы пролить лица, наиболее близкие к Сталину в тот период, - Молотов и Каганович. Однако они оба не оставили никаких воспоминаний, а в единственных источниках мемуарного характера - беседах с писателем Ф.Чуевым - решительно отрицали причастность Сталина к убийству Кирова. Такая позиция полностью соответствовала логике поведения, избранного ими после их исключения из партии в 1957 году, - признания необходимости большого террора 30-х годов. Однако бесспорным является тот факт, что комиссии Президиума ЦК, созданной в конце 1955 года (т.е. тогда, когда Молотов и Каганович находились в составе Президиума) для расследования материалов о сталинских репрессиях, было поручено начать работу с изучения обстоятельств убийства Кирова. Этот факт, на наш взгляд, свидетельствует о том, что версия об организации данного убийства Сталиным имела широкое хождение в тогдашней партийной верхушке. Записка председателя данной комиссии Поспелова, прямо наталкивающая на мысль о направляющей роли Сталина в цбийстве, была направлена в Президиум ЦК вскоре после ХХ съезда, т.е. опять-таки во время пребывания в нем Молотова и Кагановича.
Более тщательное расследование "кировского дела" было осуществлено специальной комиссией Президиума ЦК, образованной в 1960 году.
На XX и XXII съездах партии Хрущев решился обнародовать лишь небольшую часть фактов, выявленных комиссиями Президиума ЦК в 50-60-е годы. О.Шатуновская рассказывала, что после получения докладной записки о результатах второго расследования Хрущев сказал ей: "Я всю ночь читал вашу записку и плакал над нею. Что мы наделали! Что мы наделали!" Тем не менее Хрущев заявил, что полностью материалы расследования не будут оглашены. В ответ на возражения Шатуновской он сказал: "Нас сейчас не поймут. Мы вернемся к этому вопросу через 15 лет"1.
Известные ему факты об убийстве Кирова Хрущев сообщил лишь в мемуарах, написанных во время пребывания на пенсии.
Третье расследование "кировского дела" было проведено комиссией Политбюро, созданной в конце 80-х годов. Хотя результаты этого расследования не были опубликованы, некоторые его участники выступили с заявлениями о том, что террористический акт был задуман и совершен одним Николаевым и что "в деле нет материалов, объективно подтверждающих причастность Сталина и органов НКВД к организации и осуществлению убийства Кирова"2. После того, как этот вывод был оспорен в печати, председатель комиссии Политбюро Яковлев выступил с пространной статьей, в которой признал, что многие факты и документы, относящиеся к убийству, не были проанализированы его комиссией, назвал много вопросов, требующих дальнейшего расследования, и предложил "еще раз вернуться к исследованию всех обстоятельств, связанных с убийством С.М.Кирова"3. Однако после августовского переворота 1991 года ни Яковлев, превратившийся в ярого антикоммуниста, ни другие "демократы", получившие доступ ко всем партийным и чекистским архивам, не проявили ни малейшего интереса к такому исследованию. Правдивое воссоздание одной из самых трагических страниц послеоктябрьской истории было вытеснено бесплодными поисками в архивах "компромата" на подлинных большевиков и прежде всего на Ленина.
Между тем уже комиссии 50-60-х годов, расследовавшие убийство Кирова, обнаружили, что в архивах содержится огромный материал, касающийся "кировского дела". Одни лишь следственные и судебные документы 1934-1935 годов составляют 58 томов. Помимо этого, в тщательном изучении нуждались документы, содержавшиеся в следственных делах 1937-1938 годов (Ягоды, Енукидзе, Запорожца, группы работников НКВД, обвиненных в убийстве кировского охранника Борисова и т.д.).
Естественно, что внимание комиссий 50-60-х годов было направлено прежде всего на изучение материалов, связанных с непосредственным убийцей Кирова Николаевым. Было установлено, что Николаев характеризовался близко знавшими его людьми как психически неуравновешенный человек, страдавший эпилепсией и манией величия. Он неоднократно говорил , что войдет в историю, что ему будут ставить памятники, и сравнивал себя с Радищевым и Желябовым. Среди изъятых у него документов находились личный дневник и истерически-озлобленное письмо, адресованное Политбюро, под названием "Политическое завещание. Мой ответ перед партией и отечеством", в котором говорилось о готовности пожертвовать собой "во имя исторической миссии".
За 13 лет Николаев сменил одиннадцать мест работы, что было вызвано главным образом его неуживчивым характером. До 1932 года он был простым рабочим и конторщиком, затем перешел на работу в партийный аппарат. В 1933 году он работал в Ленинградском обкоме ВКП(б), а затем в Ленинградском институте истории партии. В марте 1934 года был исключен парткомом института из партии, а затем уволен с работы за отказ явиться в комиссию по мобилизации коммунистов для работы на транспорте. Райком партии заменил исключение строгим выговором с занесением в личное дело. В течение девяти месяцев до убийства Николаев находился без работы, отказываясь от предложенного ему места на заводе и требуя предоставления номенклатурной должности. На протяжении всего этого времени он непрерывно писал жалобы на "несправедливое отношение к живому человеку со стороны отдельных должностных лиц". Некоторые из этих жалоб он сумел вручить лично Кирову (когда тот выходил из машины) и другим ленинградским руководителям. В одном из писем Николаева к Кирову говорилось: "Я на все буду готов, если никто не отзовется, ибо у меня нет больше сил". В другом письме Кирову, написанном за девять дней до преступления, Николаев писал: "Мои дни сочтены, никто не идет мне навстречу. Вы простите мне за все. К смерти своей я еще напишу Вам много - завещание"4. Эти документы свидетельствуют, что Николаев находился в состоянии невротического смятения и еще не сделал окончательного выбора.
Расследованием было установлено, что 15 октября 1934 года Николаев был задержан. У него были обнаружены револьвер и описание маршрута Кирова. Однако вскоре после задержания он был освобожден работниками Ленинградского УНКВД.
1 декабря Николаев проник в специальный, т.н. секретарский подъезд, ведущий к кабинету Кирова. Как отмечал Хрущев, "без помощи лиц, обладавших властью, сделать это вообще было невозможно, потому что все подходы к Смольному охранялись, а особенно охранялся подъезд, которым пользовался Киров"5. Когда Киров проходил к своему кабинету, Николаев выстрелил ему в затылок. Вторым выстрелом он пытался убить себя, но промахнулся.
Как сообщил в 1956 году Фомин, один из немногих оставшихся в живых руководящих работников Ленинградского УНКВД того времени, "убийца долгое время после приведения в сознание кричал, забалтывался и только к утру стал говорить и кричать: "Мой выстрел раздался на весь мир"... На неоднократные вопросы... "Кто побудил тебя, Николаев, произвести этот выстрел?", он впадал в истерику и начинал кричать, но ответа никакого не давал"6.
Излагая материалы, полученные комиссиями по расследованию убийства Кирова, Хрущев рассказывал, что в день убийства Николаев требовал от следователей передать его работникам центрального аппарата НКВД, утверждая, что там знают, почему им был совершен террористический акт.
На первых допросах Николаев заявлял, что никаких соучастников у него не было и что он рассматривал убийство Кирова как "сигнал перед партией о несправедливом отношении к живому человеку" и "историческую миссию"7.
В письме, найденном у Николаева, говорилось и о том, что "Киров поселил вражду между мною и моей женой, которую я очень любил". Это утверждение соответствовало ходившим в Ленинграде слухам о романтических отношениях между Кировым и женой Николаева, работавшей в Ленинградском обкоме партии. Данную версию следствие объявило придуманной Николаевым "в целях сокрытия следов преступления и своих соучастников, а также в целях маскировки подлинных мотивов убийства Кирова". Уже 2 декабря "за распространение контрреволюционных слухов, порочащих имя Кирова", был исключен из партии рабочий, член ВКП(б) с 1918 года Бердыгин, заявивший, что Киров "убит на почве ревности"8.
Опубликованное на следующий день во всех газетах извещение "От ЦК ВКП(б)" утверждало, что Киров погиб "от предательской руки врага рабочего класса", хотя в опубликованном ниже правительственном сообщении указывалось, что личность убийцы только еще выясняется. Это извещение, обнародованное до проведения каких-либо следственных действий, открыло шумную истерическую кампанию в печати, на первых порах направленную против "террористов" вообще.
4 декабря было опубликовано сообщение Президиума ЦИК о принятии постановления, устанавливающего особый порядок расследования и рассмотрения дел о подготовке или совершении террористических актов. Хотя в сообщении указывалось, что это постановление было принято на заседании ЦИК, состоявшемся 1 декабря, в действительности оно было подписано в этот день секретарем ЦИК Енукидзе по личному распоряжению Сталина. Согласие на него членов Политбюро (не говоря уже о членах высшего государственного органа, от имени которого оно было издано) было оформлено опросом лишь через день после его подписания.
Постановлением ЦИК был установлен особый порядок расследования и рассмотрения дел о терроре. Следствие по таким делам должно было вестись ускоренным порядком и продолжаться не более десяти дней; обвинительное заключение вручалось обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде; дела слушались без участия сторон - прокурора и защитника; кассационное обжалование приговоров и даже подача ходатайств о помиловании не допускались; приговор к высшей мере наказания должен был приводиться в исполнение немедленно после его вынесения9.
8 декабря Прокурор СССР Акулов и председатель Верховного Суда СССР Винокуров подписали директиву, в которой содержался перечень лиц, покушение на жизнь которых должно было квалифицироваться как террористические акты. Этой же директивой предписывалось придать закону обратную силу, т.е. все дела о терроре, не законченные до 1 декабря, рассматривать в порядке, установленном новым законом.
Людям, не отравленным до конца сталинской пропагандой, было ясно: убийство Кирова не могло ничего изменить в структуре власти, оно могло быть выгодно только Сталину. Поэтому трудно усомниться в правдивости косвенного рассказа А.Солженицына о своем первом восприятии известия об убийстве. В романе "В круге первом" Солженицын так описывает реакцию на это известие своего alter ego Глеба Нержина: "Неуемчивое чувство на отгадку исторической лжи, рано зародясь, развивалось в мальчике остро. Всего лишь девятиклассником был Глеб, когда декабрьским утром протиснулся к газетной витрине и прочел, что убили Кирова. И вдруг почему-то, как в пронзающем свете, ему стало ясно, что убил Кирова - Сталин, и никто другой. И одиночество ознобило его: взрослые мужчины, столпленные рядом, не понимали такой простой вещи!"10.
Присущее Солженицыну чувство собственной исключительности не позволило ему задуматься о том, что и другие люди могли подобным образом воспринимать сообщение об убийстве Кирова. Между тем известно, что в среде ленинградских рабочих в 30-е годы шопотом распевалась частушка: "Эх, огурчики да помидорчики... Сталин Кирова убил в коридорчике"11. В партийных кругах, особенно ленинградских, с самого начала шли разговоры о том, что убийство было инспирировано Сталиным. Жена второго секретаря Ленинградского обкома партии Чудова говорила в лагере А.М.Лариной: "С самого верха это идет, по указанию "хозяина". Это поняли многие ленинградские товарищи после выстрела, понимал и Чудов"12.
Имеется немало свидетельств того, что убийство Кирова было однозначно расценено многими коммунистами, прежде всего бывшими оппозиционерами, как сигнал к новым страшным сталинским расправам. Эренбург вспоминал, как Бухарин сообщил ему в редакции "Известий" об убийстве: "На нем не было лица. Он едва выговорил: - Вы понимаете, что это значит? Ведь теперь он сможет сделать с нами все, что захочет! И после паузы добавил: - И будет прав."
Предложив Эренбургу написать отклик на убийство, Бухарин спустя некоторое время отменил свою просьбу. "- Поезжайте домой, - сказал он. - Не надо вам об этом писать. Это грязное дело"13.
Еще более определенно смысл убийства Кирова был расценен "троцкистами". Югославский коммунист В.Вуйович, в 1926 году исключенный вместе с Троцким из Президиума ИККИ, в день убийства Кирова сказал: "Это уже конец. Начнется с нас, а потом пойдет, как лавина"14. Н.И.Муралов в семейном кругу говорил: "Это дело его рук, это сигнал к тому, чтобы начать варфоломеевскую ноч15.
В архиве Седова находятся несколько писем 1934-1935 годов с информацией об убийстве Кирова, подозрительной роли ленинградского УНКВД, слухах о соучастии Сталина и т.д.
Понимая, насколько грубо и топорно было подготовлено убийство, Сталин принял немедленные меры с целью отвести подозрения от себя и направить их на тех, кто должен был стать его первыми жертвами. Вечером 1 декабря он отправился в Ленинград, дабы сразу же дать нужное ему направление следствию.
|
Home Page - Главная страница |  Следующая глава |
 Содержание книги |