logo

Сборник «Перманентная революция»

Слово к читателю

Часть 1: 1905 год

Л. Троцкий и Парвус: До 9 января
Мартынов: Две диктатуры
Редакция «Искры»: Революционные перспективы

№90, 3 марта 1905 г.
№93, 17 марта 1905 г.
№95, 31 марта 1905 г.

Троцкий: Политические письма II
Плеханов: К вопросу о захвате власти
Парвус: Без царя, а правительство — рабочее.
III съезд РСДРП — прения о Временном Революционном Правительстве
Франц Меринг: Непрерывная революция

Часть 2: Между двумя революциями
Плеханов: Еще о нашем положении
Троцкий: Уроки первого Совета
К. Каутский: Движущие силы и перспективы русской революции

Аграрный вопрос и либералы
Русский капитализм
Решение аграрного вопроса
Либерализм и социал-демократия
Пролетариат и его союзники в революции
Комментарии Троцкого

Троцкий: Итоги и перспективы

Особенности исторического развития
Город и капитал
1789–1848–1905
Революция и пролетариат
Пролетариат у власти и крестьянство
Пролетарский режим
Предпосылки социализма
Рабочее правительство в России и социализм
Европа и революция

Мартов и другие меньшевики: Платформа к съезду
Тышко: Выступление на V съезде
Троцкий: Наши разногласия
Мартов: Социал-демократия 1905–1907 гг.

Часть 3: 1917-й год От Редакции

Статьи Троцкого в Нью Йорке:

У порога революции
Революция в России
Два лица
Нарастающий конфликт
Война или мир?
От кого и как защищать революцию
Кто изменники?
Покладистый божественный промысел
1905 — 1917

Большевики в феврале–апреле 1917 г.

«Правда»: Старый порядок пал
Каменев: Временное Правительство и революционная социал-демократия
Сталин: О Советах Рабочих и Солдатских Депутатов
Сталин: О войне
Сталин: Об условиях победы русской революции
«Правда»: Война и социалдемократия
Сталин: Или-или
«Правда»: Заявление Временного Правительства о войне
Каменев: Наши разногласия
«Правда»: Резолюция о правительстве
Каменев: О тезисах Ленина
Сталин: О Правительстве и Советах

Подводя итоги Октябрю

Троцкий: Письмо в Истпарт, 1921
Троцкий: В чем было разногласие с Лениным?, 1927
А. А. Иоффе: Предсмертное свидетельство

Часть 4: Троцкий «Перманентная революция»

Авторские предисловия:
К чешскому изданию
Две концепции
Несколько слов к французскому изданию

Введение
I. Вынужденный характер настоящей работы и ее цель.
II. Перманентная революция не «скачок» пролетариата, а перестройка нации под руководством пролетариата.
III. Три элемента «демократической диктатуры»: классы, задачи и политическая механика.
IV. Как выглядела теория перманентной революции на практике?
V. Осуществилась ли у нас «демократическая диктатура», и когда именно?
VI. О перепрыгивании через исторические ступени.
VII. Что означает теперь лозунг демократической диктатуры для Востока?
VIII. От марксизма к пацифизму.
Эпилог
Что же такое перманентная революция?

Замечания по поводу тезисов тов. Ладислаус Порцсольд
Три концепции русской революции
В заключение: Левая Оппозиция и Четвертый Интернационал

«До 9 января»

Л. Троцкий написал брошюру «До 9 января», конечно под другим названием, в ноябре-декабре 1904 года. Поскольку политический анализ Троцкого ударял по политическим прогнозам меньшевиков, они тянули с ее публикацией. Под нажимом Парвуса брошюра была наконец напечатана в Женеве в типографии меньшевиков лишь в феврале 1905 г. с предисловием Парвуса, с добавлением новой заключительной статьи Троцкого и под новым названием. «Пролетариат и революция» — предпоследняя глава брошюры, первоначально должна была служить заключением. После Кровавого Воскресенья в Петербурге и бесед с Парусом Троцкий написал еще одну заключительную статью, «После петербургского восстания. Что же дальше?», которая приводится в хронологическом порядке после «Предисловия» Парвуса.

Л. Троцкий: Пролетариат и революция

Но пролетариат должен не только звать к революции, прежде всего он должен сам идти к революции.

Идти к революции не значит непременно снаряжаться к назначенному на определенный день вооруженному восстанию. Для революции нельзя назначить день и час, как для демонстрации. Народ никогда еще не делал революций по команде.

Но что можно делать, так это ввиду неизбежно надвигающейся катастрофы выбирать наиболее удобные позиции, вооружать и вдохновлять массы революционным лозунгом, выводить единовременно на поле действия все резервы, упражнять их в боевом искусстве, держать их все время под ружьем, — и в подходящую минуту ударить по всей линии тревогу.

Значит это только упражнение собственных сил, а не решительное столкновение с силами врага, — только маневры, а не уличная революция?

Да, только маневры. Но от военных маневров они отличаются тем, что во всякое время, и совершенно независимо от нашей воли, могут превратиться в действительное сражение, решающее весь исход многолетней кампании. Не только могут превратиться, но и должны превратиться. За это ручается острый характер переживаемого политического периода, скрывающего в своих недрах массы революционного материала.

В какой момент произойдет превращение маневров в сражение, это будет зависеть от объема и революционной сплоченности массы, которая выведена на улицу, от сгущенности той атмосферы всенародного сочувствия и симпатии, которою эта масса дышит, и от настроения двинутых правительством против народа войск.

Эти три элемента успеха должны определять нашу подготовительную работу. Революционная пролетарская масса есть. Нужно уметь единовременно на всем пространстве России вывести эту массу на улицы и сплотить ее общим кличем.

Ненависть к царизму есть во всех слоях и классах общества, — есть, значит, и сочувствие к освободительной борьбе. Нужно это сочувствие сосредоточить на пролетариате, как революционной силе, выступление которой во главе народных масс только и может спасти будущее России. Наконец, настроение армии всего меньше способно окрылять правительство уверенностью. За последние годы было много тревожных симптомов: армия ропщет, армия недовольна, в армии брожение. Нужно сделать все, чтобы к моменту решительного выступления массы армия отрезала свою судьбу от судьбы самодержавия.

Начнем с последних двух условий, определяющих ход и исход кампании.

Последний период, когда при звуках труб была открыта эра политического обновления и при свисте нагаек эта эра была объявлена закрытой, — период Святополка-Мирского, — в своем конечном результате поднял ненависть к абсолютизму во всех сколько-нибудь сознательных элементах общества до небывалой высоты. Наступающие дни будут пожинать плоды встревоженных общественных надежд и невыполненных правительственных обещаний. Политические интересы стали более оформленными, недовольство глубже и «принципиальнее». Вчера еще первобытная мысль сегодня уже жадно набрасывается на работу политического анализа. Все явления зла и произвола быстро сводятся к первооснове. Революционные лозунги никого не отпугивают, наоборот, находят тысячекратное эхо, превращаются в народные поговорки. Общественное сознание впитывает в себя, как губка влагу, каждое слово отрицания, осуждения или проклятия по адресу абсолютизма. Ничто не проходит для него безнаказанно. Каждый неловкий шаг ставится ему в счет. Его заигрывания встречают насмешку, его угрозы рождают ненависть. Громадный аппарат либеральной прессы пускает ежедневно в оборот тысячи фактов, волнующих, раздражающих и воспламеняющих общественное сознание.

Накопленные чувства ищут выхода. Мысль стремится перейти в действие. А между тем та же тысячеустая либеральная пресса, которая питает общественное возбуждение, стремится в то же время направить его в узкое русло, сеет суеверное почтение к всемогуществу «общественного мнения», голого, неорганизованного «общественного мнения», не разрешающегося действием, порочит революционный метод национального освобождения, поддерживает гипноз легальности, направляет все внимание и все надежды недовольных слоев на земскую кампанию, — таким путем систематически готовит крах общественного движения. Обострившееся недовольство, не находящее выхода, обескураженное неизбежным неуспехом легальной земской кампании, опирающейся на бесплотное «общественное мнение» без традиций революционной борьбы в прошлом, без ясных перспектив в будущем, — это общественное недовольство может вылиться в отчаянный пароксизм террора, при полной сочувственного бессилия пассивности всей демократической массы, при денежной поддержке задыхающихся от платонического энтузиазма либералов. Этому не должно быть места. Необходимо подхватить падающую волну общественного возбуждения, направив внимание широких оппозиционных кругов на то колоссальное предприятие, во главе которого пойдет пролетариат — на всенародную революцию.

Передовой отряд должен будить все слои общества, появляться здесь и там, ставить ребром вопросы политической борьбы, звать, обличать, срывать маску с лицемеров демократии, сшибать лбами демократов с цензовыми либералами, будить, звать, обличать, требовать ответа на вопрос «что дальше?», снова и снова не давать отступления, доводить легальных либералов до признания собственного бессилия, отрывать от них демократические элементы и толкать эти последние на путь революции. Совершать эту работу — значит стягивать нити сочувствия всех демократических элементов оппозиции к революционной кампании пролетариата.

Необходимо сделать все, чтобы привлечь внимание и симпатии городского мещанства к выступлению рабочих. Во время прошлых массовых выступлений пролетариата, например, всеобщих стачек 1903 года*, в этом отношении почти ничего не делалось, — и это было одним из самых слабых мест подготовительной работы. В населении нередко циркулировали, как свидетельствуют корреспонденты, самые бессмысленные слухи о намерениях забастовщиков. Обыватели ждут нападения на свои квартиры, лавочники — расхищения лавок, евреи — погромов. Этого не должно быть. Политическая стачка, как единоборство городского пролетариата с полицией и войсками при враждебности или хотя бы только пассивности всего остального населения, означала бы для нас неизбежный крах.

* Всеобщие стачки 1903 г. — явились первым предвестником русской революции 1905 г. Они впервые выдвинули на арену революционной борьбы организованный пролетариат с развитым классовым самосознанием. Первая летняя стачка 1903 года началась 2 июля в Баку. В ней принял участие весь рабочий класс города — 50 тысяч чел. Вся промышленная жизнь замерла. В течение нескольких дней, пока не успели прибыть войска, город был в руках бастующих. Немедленно был организован стачечный комитет, руководивший стачкой и ведший переговоры с нефтепромышленниками. 6 июля произошла первая схватка рабочих с казаками. В город стягиваются войска. Из Петербурга дается приказ — ни в коем случае не уступать стачечникам. 14 июля объявляется днем начала работ, стачка прекращается, но в этот же день начинается стачка в Тифлисе. Тифлисская стачка была, главным образом, выражением солидарности и сочувствия бакинским пролетариям. Ею было охвачено 15 тысяч чел. Стачка продолжалась 10 дней. 17 июля забастовал Батум. Всего в Баку и Закавказье бастовало в этот период около 100 тысяч человек. Особенно ярко прошла всеобщая стачка в Одессе (подробнее см. прим. 60). Здесь она охватила более 50 тысяч рабочих. Стачку начал «Комитет независимой рабочей партии» (полицейская, зубатовская организация). «Независимцы» вели открытую борьбу с с.-д. организацией, вносившей политические мотивы в рабочее движение. Тем не менее огромная часть сознательных рабочих единодушно поддержала социал-демократов в их политической агитации. Военно-полицейская расправа с бастующими рабочими в Одессе своей жестокостью превзошла все другие города. Из Одессы стачка перекинулась в Киев и Екатеринослав, где ею руководили социал-демократические организации. Всеобщая забастовка охватила также и Елисаветград, Феодосию, Керчь и другие города. В общем и целом всеобщая стачка продолжалась более полутора месяца. Число рабочих, принимавших в ней участие, достигло 200 тысяч. Требования стачечников были повсюду одинаковы. Это были: 8-часовой рабочий день, повышение заработной платы, отмена сверхурочных работ и др. Под руководством партийных организаций эти экономические требования приобретали политический характер. Всеобщие стачки 1903 года показали всю силу рабочего класса и явились первым шагом на пути к победоносному восстанию пролетариата. /Т-2/

Отчужденность населения прежде всего скажется на самочувствии пролетариата, а затем и на настроении войск. Поведение властей будет несравненно более решительным. Генералы напомнят офицерам, а офицеры солдатам драгомировские слова: «Ружье дается для меткой стрельбы, и никто не имеет права тратить пули по пустякам».

Этого не должно быть. Партия должна создать вокруг пролетарского ядра нравственный панцирь из симпатий всего населения и материальный панцирь из вспомогательных непролетарских отрядов. Чем больше понимания в населении смысла революционной стачки, тем больше к ней симпатий. Чем больше симпатий, тем выше число участников даже из среды «общества». Чем выше это число, тем ниже решимость властей прибегать к беспощадному кровопусканию: кому же неизвестно, что кровь революционного пролетариата имеет гораздо меньший удельный вес, чем кровь оппозиционного «общества»?

Итак, для успеха политической стачки пролетариата необходимо, чтобы она превратилась в революционную демонстрацию населения.

Второе важное условие — настроение армии. Недовольство в войсках, смутное сочувствие к «бунтующим» есть несомненный факт. Нет никакого сомнения, что лишь небольшую долю этого сочувствия можно отнести непосредственно на счет нашей агитации в войсках. Большая доля сделана самой практикой столкновений армии с протестующими массами. Решительно все корреспонденции, описывающие сражения царских войск с безоружным народом, устанавливают тот факт, что громадное большинство солдат тяготится ролью палача. По живой цели стреляют лишь безнадежные идиоты или безнадежные подлецы. Средняя масса солдат стреляет вверх. По этому поводу можно сказать одно: было бы противоестественно, если бы это было иначе. Во время всеобщей стачки в Киеве*, когда в Бессарабском полку был получен приказ идти на Подол, — командир полка ответил, что он не ручается за настроение своих солдат. Тогда был послан приказ в Херсонский полк, но и там не оказалось ни одной полуроты, которая целиком удовлетворяла бы требованиям начальства.

* Киевская стачка — была ответом на забастовки в Баку и Одессе. 21 июня Комитет партии обратился с воззванием ко всем типографщикам и железнодорожным рабочим, в котором говорилось: «Бросайте немедленно работы. Наши одесские и бакинские товарищи ждут нашей поддержки». В воззвании был выставлен ряд (15) требований, в том числе о 8-часовом рабочем дне и о повышении зарплаты на 40–50%. В тот же день прекратили работу все рабочие железнодорожных мастерских, депо и малого ремонта, а также южно-русского машиностроительного завода, — всего 4.000 чел. В листке к типографщикам Комитет предлагал выставить требование об увеличении заработной платы на 30%, о 8-часовом рабочем дне, об устройстве вентиляции и лучшего освещения в типографиях. 22 июня типографщики в числе 500–600 человек присоединились к стачке. Через несколько дней бастовал весь Киев. Город оказался без электричества, газа и хлеба. Город, конечно, был объявлен на военном положении, были пущены в ход войска. Стачка прекратилась 30 июня. /Т-2/

Киев не представляет в этом смысле исключения.

Во время всеобщей одесской стачки 1903 года* солдаты, по сообщению корреспондентов, далеко не всегда оказывались на высоте положения. Так, например, в одном случае поставленные караулом у ворот двора, куда загнаны были демонстранты, они позволили себя убедить не обращать внимания на бегство арестованных через соседние дворы. Таким образом скрылось 100–150 человек. Можно было видеть рабочих, мирно беседовавших с солдатами. Были факты отнятия оружия у солдат без особенного сопротивления последних.

* Одесская стачка. — В июне 1903 г. была объявлена стачка рабочими механического завода Рестель. Администрация завода наняла штрейкбрехеров, которые работали под охраной полиции. Стачка провалилась, и вера рабочих во всемогущество «Комитета Независимых», руководившего стачкой, была сильно поколеблена. В это же время на бумаго-джутовой фабрике Родоконаки вспыхнула стачка, руководимая Одесским Комитетом РСДРП. Эта стачка через несколько дней была выиграна. Экономические требования рабочих частично были удовлетворены. 1 июля начинается большая стачка на Большом вокзале. Ближайшим поводом к ней явилось увольнение одного рабочего котельного цеха. Котельщики потребовали возвращения рабочего и удаления некоторых мастеров. Это требование было единодушно поддержано рабочими других цехов. Началась агитация за всеобщую железнодорожную стачку. 2 июля уже бастовал весь Большой вокзал. Были выставлены следующие требования: 1) 9-часовой рабочий день, вместо 10-часового, 2) увеличение заработной платы, 3) возвращение уволенных товарищей, 4) удаление некоторых мастеров, 5) вежливое обращение и ряд других мелких требований. «Независимые» решительно противодействовали всякой деятельности Одесского Комитета РСДРП среди железнодорожников. Тем не менее, листки Одесского Комитета и речи его представителей встречались восторженно огромной частью рабочих. 6 июля состоялось собрание бастующих железнодорожников, где представителями социал-демократов подробно разбирались политические вопросы — о борьбе рабочего класса в России, о задачах рабочих, о социал-демократической партии. Возгласы ораторов «долой самодержавие!», «да здравствует политическая свобода!» и др. дружно поддерживались рабочими. 4 июля начинается забастовка портовых грузчиков, требующих увеличения заработной платы до 2 рублей в день и сокращения рабочего дня на полчаса. С 6 июля к забастовке примыкают матросы, кочегары, угольщики. Так как часть моряков состояла членами кассы «Комитета Независимых», то последнему пришлось взять на себя руководство стачкой. Председатель «Комитета Независимых» Шаевич с первого же дня предложил сократить требования до минимума. Моряки не соглашались: умеренные требования Шаевича их не удовлетворяли. 13 июля началось сильное брожение среди кондукторов и кучеров конки. 15 июля конка и трамвай прекращают движение. Утром 16 июля прекращают работы фабрики Жако, Родоконаки и другие. 17 июля происходит огромная демонстрация рабочих, направляющаяся в Рубов сад. 18 июля в том же Рубовом саду дезорганизаторская, провокационная роль «независимых» сказалась еще ярче и выпуклее. Независимцы повели усиленную агитацию среди рабочих против социал-демократов. Последних выводили из сада и грозили передать в руки полиции. Собрание без политического руководства, разлагаемое независимцами, призывавшими разойтись, не могло продолжаться: большинство стачечников разошлось по своим фабрикам и заводам, где перешло к обсуждению своих частных требований. Несмотря на все препятствия, социал-демократам удалось кое-где выступить. На следующий день, 19 июля, градоначальник Арсеньев издает приказ:

«Вследствие возникших в городе беспорядков сим объявляю во всеобщее сведение, что при неподчинении требованиям полицейской и административной власти я принужден буду для восстановления порядка — на основании закона — употребить силу оружия».

Уже к 18 июля по городу были расположены войска в полном вооружении. «Комитет Независимых», как главный виновник беспорядков, был распущен. С 19-го войска начали расправу.

Хотя стачка ни к каким ощутимым политическим и экономическим результатам не привела, тем не менее ее значение было огромно. Она уяснила всем рабочим политику «независимых», политику самодержавия, политику социал-демократии. Зубатовская организация «независимых» потерпела решительный крах. Наиболее сознательная часть рабочих, примыкавшая к «независимым», отошла к социал-демократам. Авторитет социал-демократической организации среди рабочих значительно возрос. Шаевич был арестован и выслан из Одессы. /Т-2/

Так обстояло дело в 1903 году. После того прошел год войны. Невозможно, разумеется, учесть в цифрах влияние истекшего года на сознание армии. Но не может быть сомнения в том, что это влияние колоссально. Одну из главных сил военного гипноза составляет энергично поддерживаемая в солдатах вера в свою несокрушимость, мощь, превосходство над всем остальным миром. Война не оставила в этой вере ни одного живого места. Солдаты и матросы отправляются на Восток без какой бы то ни было надежды на победу. Но утрата веры в свою несокрушимость означает для армии уже добрую половину неуверенности в несокрушимости того порядка, которому она служит… Одно влечет за собой другое.

Царизм показывает себя во весь рост в нынешней войне, а война — такое событие, которое помимо общего интереса притягивает к себе еще и профессиональный интерес армии. Наши суда ходят медленнее, наши пушки бьют не так далеко, наши солдаты неграмотны, у унтеров нет компаса и карты, наши солдаты босы, голы и голодны, наш Красный Крест крадет, интендантство крадет, — слухи и вести об этом, разумеется, доходят до армии и жадно всасываются ею. Каждый такой слух, точно острая кислота, разъедает ржавчину нравственной муштры. Годы мирной пропаганды не сделали бы того, что делает каждый день войны. В результате остается лишь механизм дисциплины, но бесследно исчезает вера в то, что так нужно, что так может дальше продолжаться… Чем меньше веры в самодержавие, тем больше места для доверия врагам самодержавия.

Это настроение нужно использовать. Солдатам необходимо разъяснить смысл подготовляемого Партией выступления рабочих масс. Нужно новыми и новыми листками закрепить этот смысл в их сознании. Нужно самым широким образом использовать тот лозунг, который может объединить армию с революционным народом: «Долой войну!». Нужно, чтобы к решительному дню офицеры не могли быть уверены в солдатах, — и чтоб эта неуверенность сказывалась отраженной неуверенностью в них самих.

Остальное сделает улица. Она растворит последние остатки казарменного гипноза в революционном энтузиазме народа.

Конечно, стрелять поверх голов легче, чем вовсе отказаться стрелять и отдать свои ружья мятежной массе. Это так. Но переход не так уж велик, как может показаться на первый взгляд. Тот самый солдат, который вчера стрелял в воздух, отдаст завтра рабочему свое ружье, если только получит веру в то, что народ не просто «бунтует», а хочет и может сейчас же, не сходя с мостовых, добиться признания своих прав. Такая вера может быть внушена и будет внушена солдату объемом и энтузиазмом уличной толпы, поддержкой всего населения, вестями об единовременности выступления во всех местах России.

Итак, для того, чтобы политическая стачка пролетариата, превратившись в демонстрацию всего населения, могла стать исходным моментом победоносной революции, необходимо сочувственное настроение в широких кругах армии.

Но главным фактором успеха является, разумеется, сама революционная масса.

За период войны наиболее передовой элемент массы, сознательный пролетариат, не выступал открыто с такой решительностью, которая отвечала бы критическому характеру исторического момента. Но делать отсюда какие бы то ни было пессимистические выводы значило бы обнаруживать политическую бесхарактерность и поверхностность.

Война обрушилась на нашу общественную жизнь всей своей колоссальной тяжестью. Страшное чудовище, дышащее кровью и пламенем, заслонило политический горизонт, вонзило стальные когти в тело народа и терзает его, покрывает его ранами и причиняет ему такую нестерпимую боль, которая на первое время заглушает даже самую мысль о причинах этой боли. Как всякое страшное несчастье, война, со своей свитой фурий — кризиса, безработицы, мобилизации, голода и смерти, на первых порах вызвала чувства подавленности, отчаяния, но не чувства сознательного протеста. Те народные массы, которые вчера еще лежали сырым пластом, никак не влияя на революционные слои, сегодня механическими ударами фактов оказались противопоставлены центральному факту русской жизни — войне. С затаенным от ужаса дыханием весь народ остановился пред своим несчастием. И те революционные слои, которые вчера еще игнорировали пассивные массы и выступали со своим бодрым и сознательным протестом если не против них, то забывая о них, сегодня оказались захвачены общей атмосферой подавленности и сосредоточенного ужаса. Эта атмосфера окутывала их, ложилась свинцовой тучей на их сознание… Голос решительного протеста не возвышался в этой среде стихийного, почти физиологического страдания. Революционный пролетариат, еще не успевший залечить жестокие раны, полученные во время июльских событий 1903 г., оказался не в силах противостоять «стихии».

Но год войны не прошел даром. Война не только придавила на первое время тяжестью своих несчастий всякую революционную инициативу, но и привлекла внимание вчера еще живших стихийной жизнью народных масс к объединяющему всех политическому несчастью и тем самым породила в них — не могла не породить уже одной своей длительностью — потребность осмыслить это ужасное явление, отдать себе в нем отчет. Подавляя на первых порах решительный почин революционных тысяч, война пробуждала политическую мысль бессознательных миллионов.

Истекший год не прошел даром, ни один из его дней не прошел даром. В общественных низах, во всей их толще, шла незаметная, но неотвратимая, как течение времени, молекулярная работа накопления негодования, ожесточения, революционной энергии. Та атмосфера, которою дышит наша улица сегодня, не есть уж атмосфера безотчетного отчаяния, — нет, это атмосфера сгущенного негодования, ищущего средств и путей для революционного действия. Передовые слои народа могут уже сегодня и еще более смогут завтра бросить новый вызов царизму, не только не встречая безучастности широких кругов населения, как было третьего дня, не только не опасаясь, что протест их будет смыт общенародной волной стихийного горя, как это могло еще быть вчера, — сегодня всякое целесообразное выступление передовых отрядов рабочей массы увлечет за собою не только все наши революционные резервы, но и тысячи и сотни тысяч революционных новобранцев, — и эта мобилизация, в отличие от правительственной, будет происходить при общем сочувствии и активной поддержке громадного большинства населения.

При живых симпатиях народных масс, при деятельном сочувствии демократических элементов населения, имея против себя всеми ненавидимое, неудачливое в большом и в малом, разбитое на море, разбитое на суше, оплеванное, растерянное, неуверенное в завтрашнем дне, топчущее и заискивающее, провоцирующее и отступающее, лгущее и уличаемое, наглое и запуганное правительство; имея пред собою армию, обескураженную всем ходом войны, в которой храбрость, энергия, энтузиазм, героизм разбивались о правительственную анархию, колеблющуюся армию, утратившую веру в несокрушимость порядка, которому она служит, прислушивающуюся к гулу революционных голосов, недовольную, ропчущую, уже не раз вырывавшуюся за последний год из тисков дисциплины, — при таких условиях выступит на улицы революционный пролетариат. И нам приходится сказать, что более счастливых условий для последней атаки на абсолютизм история уже не может создать. Она сделала все, что позволила ей сделать ее стихийная мудрость, — и она привлекает теперь к ответу сознательные революционные силы страны.

Революционной энергии накопилось громадное количество. Нужно только, чтобы она не пропала бесплодно, не израсходовалась по мелочам, в отдельных стычках и столкновениях, не связанных, лишенных объединительного плана. Нужно приложить все усилия к тому, чтобы сконцентрировать недовольство, гнев, протест, злобу, ненависть масс, дать этим чувствам один язык, один боевой клич, объединить, сплотить и дать почувствовать и понять каждой частице этой массы, что она не изолирована, что одновременно с нею и с тем же кличем на устах подымаются везде и всюду… Если такое сознание создано, оно уже означает половину революции.

Призвать единовременно к действию все революционные силы. Но как?

Прежде всего нужно установить, что главной ареной революционных событий будет город. Этого теперь никто не решится отрицать. Несомненно далее, что демонстрации только в том случае могут превратиться в народную революцию, если в них участвует масса, т.-е., прежде всего, фабрично-заводской пролетариат. На улицу в первую голову должен выступить он, чтоб получило смысл выступление революционной интеллигенции, в частности студенчества и городского мещанства. Чтобы двинуть рабочие массы, нужно иметь сборные пункты. Для фабрично-заводского пролетариата такие постоянные концентрационные пункты имеются: это — фабрики и заводы. От них и нужно исходить. Нам может не удастся — и в сущности все демонстрации показали это — собрать рабочую массу из тех кварталов, в которых она ютится, в одно заранее назначенное место. Но нам несомненно удастся — и это подтверждает опыт ростовской стачки и особенно южных волнений 1903 года — вывести уже собранную массу из фабрик и заводов. Не собирать рабочих по одиночке, не скликать их искусственно к определенному часу, но взять за исходный момент их естественное, повседневное «скопление», — вот выход, который диктуется нам всем нашим прошлым опытом.

Оторвать рабочих от машин и станков, вывести за фабричные ворота на улицу, направить на соседний завод, провозгласить там прекращение работ, увлечь новые массы на улицу, и, таким образом, от завода к заводу, от фабрики к фабрике, нарастая и снося полицейские препятствия, увлекая прохожих речами и призывами, поглощая встречные группы, заполняя улицы, завладевая пригодными помещениями для народных собраний, укрепляясь в этих помещениях, пользуясь ими для беспрерывных революционных митингов с постоянно обновляющейся аудиторией, внося порядок в передвижения масс, подымая их настроение, разъясняя им цель и смысл происходящего, — в конце концов превратить таким образом город в революционный лагерь, — вот в общем и целом план действий.

Повторяем: исходным их пунктом, в зависимости от состава наших главных революционных корпусов, должны явиться фабрики и заводы. Это значит, что серьезные уличные манифестации, чреватые решающими событиями, должны начаться с массовой политической забастовки.

Назначить на известное число забастовку легче, чем народную демонстрацию, — именно по той причине, что вывести готовую массу легче, чем ее собрать.

Само собою разумеется, что массовая политическая забастовка — не местная, а всероссийская — должна иметь свой общий политический лозунг. Это не значит, что нельзя выставлять местных и частных требований профессионального характера; наоборот, чем больше нужд и потребностей будет задето в предшествующей агитации, чем специализированнее будут требования отдельных рабочих групп, тем обеспеченнее будет участие в движении всей пролетарской массы. Это необходимо твердо помнить всем организациям. Но все эти частные и специальные требования, приуроченные ко всеобщей стачке, должны покрываться одним обобщающим и объединяющим политическим лозунгом. Само собою разумеется, что этот лозунг: прекращение войны и созыв всенародного учредительного собрания.

Это требование должно стать всенародным, — и в этом именно задача агитации, предшествующей всероссийской политической забастовке. Нужно использовать все поводы, чтобы популяризировать в массах идею Всенародного Учредительного Собрания. Нужно, не теряя ни единой минуты, привести в движение все технические средства и все агитационные силы Партии. Прокламации и устные речи, кружковые занятия и массовые собрания должны распространять, разъяснять и углублять требование Учредительного Собрания. В городе не должно остаться ни одного человека, который не знал бы, что его требование: Всенародное Учредительное Собрание. Эту агитацию необходимо — не упуская ни одного дня и ни одного повода — перебросить в деревню. Деревня должна знать, что ее требование, это — Всенародное Учредительное Собрание. Крестьяне должны быть призваны собираться в день всеобщей забастовки на свои сходы и постановлять требование созыва Учредительного Собрания. Подгородные крестьяне должны быть призваны в города, чтобы принять участие в уличных движениях революционных масс, собранных под знаменем Всенародного Учредительного Собрания. Всероссийское студенчество должно быть призвано всюду и везде приурочить свои выступления ко всероссийской демонстрации в пользу Учредительного Собрания. Все общества и организации, ученые и профессиональные, органы самоуправления и органы оппозиционной печати должны быть предупреждены рабочими, что ими готовится к определенному времени всероссийская политическая стачка, чтобы добиться созыва Учредительного Собрания. Рабочие должны потребовать от всех корпораций и обществ заявления, что в назначенный для массовой манифестации день все они присоединятся к требованию Учредительного Собрания. Рабочие должны требовать от оппозиционной прессы, чтоб она популяризировала выдвинутое ими требование и чтобы накануне назначенного дня она напечатала призыв ко всему населению присоединиться к пролетарской демонстрации под знаменем Всенародного Учредительного Собрания.

Необходимо развить самую напряженную агитацию в войсках так, чтобы к моменту стачки всякий солдат, который будет отправлен для усмирения «бунтовщиков», знал, что перед ним стоит народ, требующий созыва Всенародного Учредительного Собрания.

Парвус: Предисловие

Это предисловие было написано немецко-русским социал-демократом Парвусом (Aлександром Гелфандом) в январе 1905 г. по прочтении им манускрипта Л. Троцкого. Затем Троцкий и Парвус совместно опубликовали эту брошюру в женевской типографии меньшевиков.

Мюнхен, 18/31 января 1905 г.

Кровавое Воскресенье 9/22 января открывает новую эру в исторических судьбах России. Россия вступила в революционный период своего развития. Происходит ломка старого порядка, быстро складываются новые политические формации. Только что идейная пропаганда революции упреждала события и казалась поэтому утопичной — теперь события революционизируют умы, а выработка революционной тактики не поспевает за революционным развитием. Революция гонит вперед политическую мысль. В течение нескольких революционных дней общественное мнение в России совершило более основательную критику правительственной власти, уяснило свое отношение к форме правления более, чем это было бы достигнуто годами развития даже при существовании парламентарного порядка в стране. Отброшена в сторону идея реформ сверху. С ней заодно пала вера в народную миссию царя. Немедленно за этим общественная мысль разделалась с идеей конституционной монархии, а только что казавшиеся утопичными понятия революционного временного правительства и демократической республики получили характер политической реальности.

Революция накладывает свою печать на все политические течения и воззрения, и образует, таким образом, объединяющий фермент оппозиции. Различие партий на момент скрывается перед их общей революционной задачей. Вместе с тем революция гонит идеологию либерализма до ее последних политических крайностей. Либеральные партии кажутся самим себе радикальнее, чем каковы они на самом деле, обещают больше и даже ставят себе большие задачи, чем могут исполнить при помощи тех общественных слоев, на которые они опираются. Революция сдвигает все оппозиционные партии влево, приближает их друг к другу и объединяет революционной идеей.

Революция уясняет политический переворот, но смешивает политические партии. Этот исторический закон не преминул проявиться и в настоящую революционную эпоху в России, где ему к тому же благоприятствуют некоторые особенности политического развития страны.

В России еще не произошло и не могло произойти ясного распределения политических сил. Произвести эту классификацию политических сил общества и противопоставить их друг другу по их особенным экономическим интересам — именно и есть одна из исторических задач парламентаризма. Под идеологической формулой народного правления парламентаризм привлекает все слои общества к борьбе за политическую власть. В этой борьбе, которая узаконена и урегулирована, и определяется взаимное политическое отношение классов и происходит учет их сил. В России политические направления до сих пор — за исключением классовой борьбы пролетариата и социал-демократии, о чем речь впереди — развивались в эфирных областях идеологии и ищут еще только связи с народом или «обществом» в тесном смысле этого слова, т.е. с буржуазией. Это туманные, бесформенные, летучие массы, которых политическое дуновение относит то туда, то сюда, легко разрывает на части и легко опять сгущает. Их политика момента может находиться в самом резком противоречии с их политическим развитием, поскольку оно определяется тем общественным слоем, на который они преимущественно опираются. Так, например, русское земство в настоящий момент — главная опора либерализма в России, готовит для парламентарной России аграрную партию с резкими консервативными тенденциями. Aбсолютизм не давал политического хода борьбе аграриев с индустриальным капиталом. В результате он сделал своими врагами и тех и других.

Невозможность дать борьбе аграрной России против надвигающегося капитализма политическое выражение, между прочим, усилила литературную критику индустриального капитализма: последняя, однако, ввиду классового разделения в самой аграрной среде и под влиянием культурного развития Западной Европы, наконец по имманентному закону развития всякой революционной критики приняла демократический характер и в конечном своем результате, поскольку она не привела к рабочему социализму, развившемуся вне России, завершилась толстовским учением, которое не находя культурного союза вне капитализма, отрицает культуру вообще, т.е. свое собственное идеалистическое фиаско возводит в исторический принцип. Идеи этой литературной фантасмагории, в причудливых, подчас ярких красках смешивающей художественный рефлекс жизни с иллюзиями визионеров, а живое стремление к развитию с романтикой отжившей старины, перепутались с политической идеологией и тем более замаскировали классовую подоплеку политических интересов. Эта смесь беллетристики с политикой в форме народничества разлилась по всем партиям, причем опять-таки абстрагируясь от социал-демократии, беллетристика тем более преобладает, чем политически радикальнее направление.

Политический радикализм в Западной Европе, как известно, опирался преимущественно на мелкую буржуазию. Это были ремесленники и вообще вся та часть буржуазии, которая была подхвачена индустриальным развитием, но в то же время оттерта классом капиталистов. Не надо забывать, что ремесленники в Западной Европе создали города, что города при их политическом господстве достигли значительного расцвета, что мастера наложили свою печать на несколько столетий европейской культуры. Правда, ко времени введения парламентарного режима могущество мастеров давно было стерто, но политическое значение имел уже самый факт существования многочисленных городов и численное господство в них среднего сословия, оспариваемое лишь развивающимся пролетариатом. По мере того, как эти общественные силы растворялись в классовых противоречиях капитализма, перед демократическими партиями вставала задача: либо пристать к рабочим и стать социалистическими, либо пристать к капиталистической буржуазии и стать реакционными. В России в докапиталистический период города развивались более по китайскому, чем по европейскому образцу. Это были административные центры, носившие чисто чиновничий характер без малейшего политического значения, а в экономическом отношении торговые базары для окружающей их помещичьей и крестьянской среды. Развитие их было еще очень незначительно, когда оно было приостановлено капиталистическим процессом, который стал создавать большие города на свой образец, т.е. фабричные города и центры мировой торговли. В результате получалось то, что в России есть капиталистическая буржуазия, но нет буржуазии промежуточной, из которой возродилась и на которой держалась политическая демократия Западной Европы. Средние слои современной капиталистической буржуазии в России, как во всей Европе, состоят из так называемых либеральных профессий: врачей, адвокатов, литераторов и т.д., из общественных слоев, стоящих вне производственных отношений, а затем из технического и торгового персонала капиталистической индустрии и коммерции и примыкающих к ним отраслей промышленности, вроде страховых обществ, банков и т.п. Эти разношерстные элементы не могут иметь своей классовой программы, в силу чего их политические симпатии и антипатии беспрерывно колеблются между революционностью пролетариата и капиталистическим консерватизмом. В России к ним еще нужно прибавить элемент разночинцев — классовые и сословные отбросы дореформенной России, которых еще не успел поглотить капиталистический процесс развития.

На этом городском населении, не прошедшем исторической школы средних веков Западной Европы, без экономической связи, без традиций в прошлом и без идеала в будущем, приходится основываться политическому радикализму в России. Неудивительно, что он ищет еще других основ. Одним своим концом он примыкает к крестьянству. Тут всего больше сказывается беллетристический характер русского народничества, которое заменяет классовую политическую программу литературным апофеозом труда и нужды. Другим своим концом политический радикализм в России старается опереться на фабричных рабочих.

При таких условиях русская революция производит свою работу сближения и объединения противоправительственных течений. В этом объединении разнородных элементов — сила революции до переворота, но в этом же ее слабость после переворота. С свержением правительства, против которого была направлена общая борьба, проявляется разность и противоположность интересов политических течений, связанных революцией, революционная армия дезорганизуется и распадается на враждующие друг с другом части. Такова была до сих пор историческая судьба всех революций при классовом разделении общества, а других политических революций не может быть.

Мы знаем, что эта внутренняя борьба уже в революции 1848 года была так сильна, что совершенно парализовала политическую силу революции и сделала возможными реакцию и контрреволюцию, что она во Франции закончилась кровавой расправой буржуазии с рабочими, с которыми заодно буржуазия только что вела революционную борьбу.

Капиталистическая буржуазия в России после свержения самодержавия не менее быстро отделится от пролетариата, чем в 1848 году в Западной Европе, но процесс революционного переворота затянется. Это определяется сложностью политических задач, которые приходится разрешить революции, так как речь идет не просто об изменении политического режима, а о создании впервые государственной организации, охватывающей всю многосложную жизнь современной индустриальной страны, на место той фискально-полицейской системы, до которой единственно развилось самодержавие, — определяется далее запутанностью аграрных отношений в России и уже характеризованной выше недостаточной оформленностью и социальной бессвязностью внепролетарских политических течений страны.

Каковы же при этих объективных условиях развития революции в России задачи социал-демократической партии?

Социал-демократия должна иметь в виду не только свержение самодержавия, этот исходный пункт революции, но и все ее дальнейшее развитие.

Она не может приурочить свою тактику к одному политическому моменту, она должна готовиться к продолжительному революционному развитию.

Она должна готовить политическую силу, способную не только свергнуть самодержавие, но и стать во главе революционного развития.

Этой силой в ее руках может быть только организованный, как особый класс, пролетариат.

Ведя пролетариат в центре и во главе революционного движения всего народа и общества, социал-демократы должны его в то же время готовить к гражданской войне, которая последует за свержением самодержавия, к нападению со стороны аграрного и буржуазного либерализма, к предательству со стороны политических радикалов и демократов.

Рабочий класс должен знать, что революция и падение самодержавия отнюдь еще не покрывают друг друга, что, для того чтобы провести революционный переворот, приходится бороться сначала против самодержавия, а потом против буржуазии.

Еще важнее, чем сознание пролетариатом своей политической обособленности, самостоятельность его организации; его фактическое отделение от всех других политических направлений. Нам говорят о необходимости стянуть в одно все революционные силы страны, но нам важнее забота о том, чтобы не раздробить революционной энергии пролетариата.

Следовательно, обособленность организации и политики пролетариата необходима не только в интересах классовой борьбы, которая никогда не прекращается, ни до революции, ни во время ее, ни после нее, но и в интересах самого революционного переворота.

Опять-таки это не должно означать политической отчужденности пролетариата, игнорирования политической борьбы других партий.

Необходимо брать политическое положение во всей его сложности, а не упрощать его, чтобы облегчить разрешение тактических вопросов. Легко сказать: с либералами, или против либералов! Это очень простое, но вместе с тем очень одностороннее и потому ложное разрешение вопроса. Нужно пользоваться всеми революционными и оппозиционными течениями, но нужно вместе с тем уметь сохранить свою политическую самостоятельность. Для простоты — это на случай совместной борьбы с случайными союзниками — можно снести к нескольким пунктам.

1) Не смешивать организаций. Врозь идти, но вместе бить.

2) Не поступаться своими политическими требованиями.

3) Не скрывать разности интересов.

4) Следить за своим союзником, как за своим врагом.

5) Заботиться больше о том, чтобы использовать ситуацию, созданную борьбой, чем о том, чтобы сохранить союзника.

Итак, прежде всего организовать революционные кадры пролетариата. Эту силу употребить на устранение политического балласта революции. Я понимаю под этим влияние тех общественных слоев и политических партий, которые, идя за одно с пролетариатом до свержения самодержавия, после свержения своей явной враждебностью, политической половинчатостью или нерешительностью затягивают, ослабляют и искажают политический переворот. Толкать вперед все направления политической демократии и радикализма.

Гнать демократов вперед значит критиковать их. Однако, имеются странные головы, которым кажется, что это значит приманивать их ласковыми словами, как комнатную собачку сахаром. Демократы всегда готовы остановиться на полпути; если мы их станем одобрять за тот кусок пути, который они прошли, то они и остановятся.

Словесная критика недостаточна, нужно политическое давление. A это опять-таки приводит нас к революционной партии пролетариата.

Классовая борьба русского пролетариата ясно определилась еще при абсолютизме. То, что помешало развитию мелкобуржуазной демократии, послужило на пользу классовой сознательности пролетариата в России: слабое развитие ремесленной формы производства. Он сразу оказался сконцентрированным на фабриках. Экономическое господство сразу предстало перед ним в своей самой совершенной форме капиталиста, чуждого производству, а государственная власть в своей самой концентрированной форме самодержавия, опирающегося исключительно на военную силу. Ко всему этому социал-демократия не замедлила присовокупить исторический опыт Запада.

Русский пролетариат показал, что недаром прошел эту тройную школу. Он стал твердой ногой на путь самостоятельной революционной политики. Он создал русскую революцию, он объединил вокруг себя, и народ, и общество, но не растворил своих собственных классовых интересов в общем революционном движении, он выставил политическую программу рабочей демократии. Он требует политической свободы в интересах своей классовой борьбы, он требует наряду с гражданскими правами рабочего законодательства.

Наша задача теперь — сделать 8-часовой день таким же постулатом революционного переворота, как бюджетное право парламента.

Но мы не только должны придать политической программе революции пролетарский характер, мы уже, во всяком случае, не должны отставать от революционного хода событий.

Если мы хотим обособить революционный пролетариат от других политических течений, то мы должны уметь стоять идейно во главе революционного движения, быть революционнее всех. Если мы отстанем от революционного развития, то пролетариат, именно благодаря своей революционности, не будет захвачен нашими организациями и растворится в стихийном процессе революции.

Нужна тактика революционной инициативы.

Первый акт Великой Русской Революции кончен. Он поставил в политическом центре пролетариат и объединил вокруг него все либеральные и демократические слои общества. Это двойной процесс: революционной консолидации пролетариата и концентрации вокруг него всех оппозиционных сил страны. Если правительство не пойдет на уступки, этот революционный процесс будет развиваться в возрастающей прогрессии. Пролетариат все более будет сплачиваться и все больше пропитается революционным сознанием. Наше дело воспользоваться этим для его революционной организации. Сумеет ли либеральное общество следовать за этим развитием, или оно испугается растущей революционной силы пролетариата, оставляю под сомнением. По всей вероятности, оно будет колебаться туда и сюда: со своими революционными страхами обращаться к правительству, а от правительственных шлепков убегать к революционерам. Демократические элементы останутся при рабочих. Но мы уже сказали раньше, что они в России очень слабы. Крестьяне все большими массами будут вовлечены в движение. Но они только в состоянии увеличить политическую анархию в стране и таким образом ослабить правительство, они не могут составить сомкнутой революционной армии. С развитием революции поэтому все большая часть политической работы выпадает на долю пролетариата. Заодно с этим расширяется его политическое самосознание, разрастается его политическая энергия.

Русский пролетариат уже сейчас развил революционную силу, которая превосходит все то, что было сделано другими народами во время революционных восстаний. Не было случая, чтобы народ такими массами поднялся во всей стране. С гораздо меньшими жертвами немецкий и французский народ завоевали себе свободу. Сопротивление царского правительства несравненно более сильно, благодаря той военной силе, которой оно располагает, но это противодействие должно развить только тем большую революционную энергию пролетариата. Когда русский пролетариат, наконец свергнет самодержавие — это будет закаленная в революционной борьбе армия, с твердой решимостью, всегда готовая поддержать силой свои политические требования.

Уже французский пролетариат в 1848 году заставил принять во временное правительство своих людей. Революционное правительство не могло существовать без поддержки рабочих и поэтому разыграло комедию государственного попечения о рабочих.

Русские рабочие, которые уже сейчас внесли свои пролетарские требования в политическую программу революции, в момент переворота будут гораздо более сильны и выскажут уже во всяком случае не меньше классового сознания, чем французские рабочие в 1848 году — они несомненно назначат своих людей в революционное правительство. Перед социал-демократией будет стоять дилемма: либо взять на себя ответственность за временное правительство, либо стать в стороне от рабочего движения. Рабочие будут считать это правительство своим, как бы ни держала себя социал-демократия. Создав его революционной борьбой и оставаясь главной революционной силой в стране, они и в самом деле больше закрепят его за собой, чем это возможно выборными листками.

Революционный переворот в России могут совершить только рабочие. Революционное временное правительство в России будет правительством рабочей демократии. Если социал-демократия будет во главе революционного движения русского пролетариата, то это правительство будет социал-демократическим. Если социал-демократия по своей революционной инициативе отстанет от пролетариата, то она будет превращена в ничтожную секту.

Социал-демократическое временное правительство не может совершить в России социалистического переворота, но уже самый процесс ликвидации самодержавия и установления демократической республики даст ему благодарную почву политической работы.

Мы все, боровшиеся в Западной Европе против участия отдельных представителей социал-демократии в буржуазном правительстве, доказывали это не тем, что социал-демократический министр ничем, кроме социальной революции, не должен заниматься, а тем, что, оставаясь в меньшинстве в правительстве и без достаточно сильной политической поддержки в стране, он вообще ничего не сумеет сделать и только будет служить капиталистическому правительству громоотводом против нашей критики.

Совсем иное будет положение социал-демократического временного правительства. Это будет целостное правительство с социал-демократическим большинством, созданное в революционный момент, когда правительственная власть очень велика. За ним революционная армия рабочих, только что совершившая политический переворот, развившая при том беспримерную в истории политическую энергию. И перед этим правительством будут вначале политические задачи, объединившие для революционной борьбы весь русский народ. Социал-демократическое временное правительство, конечно, эту работу совершит более основательно, чем всякое другое.

Если же царское правительство уже в ближайшем пойдет на уступки, то оно этим, конечно, отнюдь еще не разрешает политических трудностей, оно даже еще больше запутывает положение. Процесс политического переустройства России, который даже при революционном развитии требует продолжительного времени, еще больше, разумеется, затянется, раз во главе государственной власти останется правительство, на каждом шагу ставящее новые препятствия прогрессивному развитию; вместе с тем возобновится с гораздо большей интенсивностью процесс выработки политических партий, приостановленный революцией. Но пока из розового тумана политической идеологии выделятся политические партии по их классовым интересам, пока эти партии разовьются до ясного понимания своих взаимных политических отношений и своего отношения к правительству, которое при этом само будет бросаться из стороны в сторону, страна будет находиться в беспрерывном волнении, тем более, что беспрерывно придется бороться за расширение политических прав и прав парламента в частности. Это — долгое время политических смут, в которых последним решающим, хотя и не всегда пущенным в ход фактором явится сила: военная — на стороне правительства, революционная — на стороне народа.

Пролетариату, следовательно, и в этом случае предстоит активная политическая роль. Если он при этом сохранит свою политическую самостоятельность, то он сможет добиться значительных политических успехов.

Уже сейчас за рабочими началось усиленное ухаживание с двух разных сторон. Царское правительство обещает расширение рабочего законодательства, а либеральная и даже полу-либеральная пресса наполняет свои столбцы статьями о нуждах рабочих, о рабочем движении и о социализме. И то и другое характерно, уже по тому одному, что показывает, насколько правительство и буржуазия прониклись страхом и уважением перед революционной энергией пролетариата.

Тактика социал-демократии при этих условиях должна вести к тому, чтобы революционизировать события — расширять политические конфликты и стараться воспользоваться ими, чтобы свергнуть правительство и, таким образом, дать простор революционному развитию.

Каково бы ни было дальнейшее политическое развитие, нам во всех случаях нужно заботиться о том, чтобы отмежеваться от всех других политических направлений. Революция пока что стирает политические различия — тем более важно установить, как развивалась политическая тактика партий до исторического воскресенья 9 января. Мы видим из брошюры товарища Троцкого, как вяло и нерешительно либералы и демократы вели свою политическую борьбу, целиком приуроченную к давлению на правительство, чтобы провести реформы сверху; они не признавали никаких других перспектив; а когда правительство решительно отказалось считаться с их увещаниями, просьбами и претензиями, то они, оторванные от народа, оказались загнанными в тупой угол. Они были бессильны, не могли, казалось, ничего противопоставить реакционному правительству. Мы видим, с другой стороны, как развивалась политическая борьба русских рабочих, все больше расширяясь и наполняясь все больше революционной энергией. Брошюра написана до 9 января, но изложенное в ней развитие революционной борьбы русского пролетариата доведено до такого пункта, что последовавшие затем события нас не удивляют больше, хотя поражают своей огромностью. Создав революцию, пролетариат освободил либералов и демократов из безвыходного положения, теперь, примыкая к рабочим, они находят новый метод борьбы и вместе с тем открывают новые средства. Только революционное выступление пролетариата сделало другие общественные слои революционными.

Русский пролетариат начал революцию, на нем одном держится ее развитие и успех.

Парвус

Троцкий: После петербургского восстания:

Что же дальше?

Женева, 20 января (2 февраля) 1905 г.

…Каким всепобеждающим красноречием обладают факты, — и какими бессильными в сравнении с ними являются слова!…

Масса заявила о себе. Она зажгла сначала революционные вышки на Кавказе, она столкнулась затем грудью в незабвенный день 9 января с гвардейцами и казаками на улицах Петербурга, она наполнила шумом своей борьбы улицы и площади всех промышленных городов…

Эти очерки писались до бакинской стачки. Они были набраны до петербургского восстания. Многое из того, что в них сказано, устарело — хотя прошло всего несколько дней. Мы оставляем их без изменения, иначе им никогда не появиться. События идут за событиями, история работает более проворно, чем печать. Политической литературе, особенно зарубежной, приходится давать не столько прямые директивы, сколько ретроспективные обзоры.

Очерки исходят из критики либеральной и демократической оппозиции, — и приходят к политической необходимости и исторической неизбежности восстания масс. «Революционная масса есть факт», повторяла социал-демократия в тот период, когда шумные банкеты либералов, казалось, так ярко оттеняли политическое молчание народа. Либеральные умники скептически поводили губами; прикомандировавшие себя к либералам «демократы» преисполнялись несносного высокомерия и до такой степени решительно вообразили себя вершителями судеб, что некоторые «горе-революционеры» не нашли ничего лучшего, как за спиной молчащего народа вступить в сделку с этими оппортунистами и скептиками. Нелепый, бессодержательный, никого ни к чему не обязывающий, ни на какие действия не рассчитывающий «блок», сочиненный в Париже, был продуктом недоверия к массе и к революции. Социал-демократия не вступила в этот «блок», ибо ее вера в революцию начинается не с 9 января 1905 года.

Речь идет о состоявшемся осенью 1904 г. соглашении между освобожденцами, с.-р. польской соц. партией, финляндск. партией активн. сопротивления и др.

«Революционная масса есть факт», повторяла социал-демократия. Либеральные мудрецы презрительно пожимали плечами. Эти господа считают себе трезвыми реалистами — только потому, как известно, что не способны учитывать действие больших причин и ставят себе задачей играть роль приживалки при каждом мимолетном политическом факте. Они кажутся себе трезвыми политиками, несмотря на то, что история презрительно третирует их мудрость, рвет в клочки их школьные тетрадки, одним движением уничтожает их чертежи и великолепно издевается над их глубокомысленными предсказаниями.

«Революционного народа в России еще нет»…

«Русский рабочий культурно отстал, забит и (мы имеем в виду, главным образом, рабочих петербургских и московских) еще недостаточно подготовлен к организованной общественно-политической борьбе».

Так писал г. Струве в своем «Освобождении». Он писал это 7-го января 1905 г. За два дня до раздавленного гвардейскими полками восстания петербургского пролетариата.

«Революционного народа в России еще нет»…

Эти слова следовало бы выгравировать на лбу г. Струве, еслиб его лоб и без того не походил уже на надгробную плиту, под которой покоится так много планов, лозунгов и идей — социалистических, либеральных, «патриотических», революционных, монархических, демократических и иных — всегда рассчитанных на то, чтоб не слишком забежать вперед, и всегда безнадежно отсталых…

«Революционного народа в России нет», сказал устами «Освобождения» русский либерализм, успевший убедить себя в течение трехмесячного периода, что он — главная фигура политической сцены, что его программа и тактика определяет всю судьбу страны. И не успело еще это заявление дойти по назначению, как телеграфная проволока разнесла во все концы мира великую весть о начале русской народной революции.

Да, она началась. Мы ждали ее, мы не сомневались в ней. Она была для нас в течение долгого ряда лет только выводом из нашей «доктрины», нед которою издевались ничтожества всех политических оттенков. В революционную роль пролетариата они не верили, — зато верили в силу земских петиций, в Витте, в «блоки», соединяющие нули с нулями, в Святополка-Мирского, в банку динамита… Не было политического предрассудка, в который бы они не верили. Только веру в пролетариат они считали предрассудком.

Но история не справляется с либеральными оракулами, и революционный народ не нуждается в проходном свидетельстве от политических евнухов.

Революция пришла. Уже первым взмахом своим она перенесла общество через десятки ступеней, по которым в мирное время приходилось бы карабкаться с остановками и передышками. Она разрушила планы стольких политиков, которые осмеливались вести свои политические счеты без хозяина, т.-е. без революционного народа. Она разрушила десятки суеверий и показала силу программы, рассчитанной на революционную логику развития масс. Достаточно взять один частный вопрос: вопрос о республике. До 9 января требование республики должно было казаться всем либеральным мудрецам фантастическим, доктринерским, нелепым. Но достаточно оказалось одного революционного дня, одного грандиозного «общения» царя с народом, чтобы идея конституционной монархии стала фантастической, доктринерской и нелепой. Священник Гапон восстал с идеей монарха против реального монарха. Но так как за ним стояли не монархисты-либералы, а революционные пролетарии, то это ограниченное «восстание, немедленно же развило свое мятежное содержание в кличе «долой царя!» и в баррикадных боях. Реальный монарх погубил идею монархии. Отныне демократическая республика — единственный политический лозунг, с которым можно идти к массам.

Революция пришла и закончила период нашего политического детства. Она сдала в архив наш традиционный либерализм с его единственным достоянием: верой в счастливую смену правительственных фигур. Глупое царствование Святополка-Мирского было для этого либерализма эпохой наивысшего расцвета. Указ 12 декабря — его наиболее зрелым плодом. Но 9 января смело «весну», поставив на ее место военную диктатуру, дало пост петербургского генерал-губернатора генералу Трепову, которого либеральная оппозиция только что спихнула с места московского полицеймейстера.

Либерализм, ничего не желавший знать о революции, шушукавшийся за кулисами, игнорировавший массу, рассчитывавший на свой дипломатический гений, сметен. С ним покончено на весь революционный период.

Либералы левого крыла пойдут теперь в народ. Ближайший период будет свидетелем их попыток взять в свои руки массу. Масса — это сила. Нужно ею овладеть. Но масса — это революционная сила. Нужно ее приручить. Такова намечающаяся тактика «освобожденцев». Наша борьба за революцию, наша подготовка к революции будет вместе с тем нашей беспощадной борьбой с либерализмом за влияние на массы, за руководящую роль в революции. В этой борьбе за нас будет великая сила, логика самой революции!

Русская революция пришла.

Те формы, какие приняло восстание 9 января, разумеется, никем не могли быть предвидены. Революционный священник, которого история такими неожиданными путями поставила на несколько дней во главе рабочей массы, наложил на события печать своей личности, своих воззрений, своего сана. И эта форма способна скрыть от многих действительное содержание событий. Но внутренний смысл этих событий именно таков, как предвидела социал-демократия. Главное действующее лицо — пролетариат. Он начинает со стачки, объединяется, выдвигает политические требования, выходит на улицы, сосредоточивает на себе восторженные симпатии всего населения, вступает в сражение с войсками… Георгий Гапон не создал революционной энергии петербургских рабочих, — он только ее вскрыл. Он застал тысячи сознательных рабочих и десятки тысяч революционно-возбужденных. Он дал план, который объединил всю эту массу — на один день. Масса вышла, чтобы разговаривать с царем. Но перед ней оказались уланы, казаки, гвардейцы. План Гапона не подготовил к этому рабочих. И что же? Они захватывали, где могли, оружие, строили баррикады, пускали в ход динамит. Они сражались, хотя, казалось, вышли просить. Это значит, что они вышли не просить, а требовать.

Петербургский пролетариат проявил политическую восприимчивость и революционную энергию, далеко выходящие за пределы того плана, который был дан его героическим, но случайным вождем.

В плане Георгия Гапона было много революционной романтики. Этот план рухнул 9 января. Но не романтика, а живая реальность — революционный пролетариат Петербурга. И не только Петербурга. По всей России прошла грандиозная волна. И она еще далеко не улеглась… Достаточно было толчка, чтобы пролетарский кратер изверг из себя реки революционной лавы…

Пролетариат восстал. Он использовал для этого случайный повод –исключение двух рабочих, случайную организацию — легальное «Русское общество»* и случайного вождя — самоотверженного священника. Достаточно оказалось этого для того, чтобы восстать. Но этого было недостаточно для того, чтобы победить.

* Русское общество фабрично-заводских рабочих. — В августе 1903 г. группа рабочих, членов петербургского зубатовского общества, войдя в связь с Гапоном, сняла небольшое помещение на Выборгской стороне. Здесь устраивались беседы с рабочими об их нуждах; каждая беседа начиналась и кончалась молитвой. Вскоре Гапон получил полуофициальное разрешение на организацию «общества рабочих» и стал вербовать рабочих в это общество. Для легализации «общества» Гапон выработал устав, который послал в ноябре на утверждение властей. Целью «собрания русских фабрично-заводских рабочих г. Петербурга» устав признавал «трезвое и разумное провождение времени членами «собрания» с действительной пользой как в духовно-нравственном, так и в материальном отношениях». Далее устав указывал, что общество организуется «для возбуждения и укрепления в среде членов-рабочих русского национального самосознания и для проявления… самодеятельности, способствующей законному улучшению условий труда и жизни рабочих». В начале ноября из «общества» были удалены, по единогласному постановлению его членов, агенты Зубатова: рабочие хотели обсуждать свои нужды без «отцовской» опеки охранки. 15 февраля 1904 г. устав был утвержден, причем в уставе везде была оговорена обязательность утверждения полицией выборных лиц, лекторов и др. Официальное открытие «собрания» произошло 11 апреля 1904 г. Открывая «собрание», Гапон заявил, что устав «собрания» впервые дал возможность рабочим объединиться без участия администрации. «Собрание» послало телеграмму царю, извещая «обожаемого монарха», что рабочие одушевлены ревностной любовью «к престолу и отечеству».

В мае 1904 г. открылось первое филиальное отделение «собрания» за Нарвской заставой. Интересно, что для оплаты помещения этого отделения средства были выданы полицией (360 руб.). В июле петербургское охранное отделение выдало Гапону на организацию новых отделов 400 р. 19 сентября Гапон устроил общее собрание членов «собрания», на котором присутствовало до 1.000 рабочих. Вскоре по всем окраинам Петербурга стали открываться отделения «собрания». Всего к концу 1904 г. «собранием» было открыто 11 отделений с общим числом членов до 7 — 8 тысяч. Наступившая «весна» заставила Гапона искать сближения с революционными партиями и либералами, но «банкетные» резолюции либералов уже не могли удовлетворить рабочих. В начале декабря было созвано совещание председателей отделений «собрания», на котором было решено шире развернуть агитацию среди рабочих. Увольнение 4 рабочих на Путиловском заводе поставило «собрание» перед необходимостью вмешаться и встать на защиту рабочих. 27 декабря на собрании председателей отделов с представителями от революционных партий (эсеров) был выработан ряд требований по отношению к администрации Путиловского завода. Сдача Порт-Артура 20 декабря 1904 года усилила недовольство рабочих и ускорила надвигавшуюся забастовку. Нужен был жестокий урок «Кровавого Воскресенья», чтобы окончательно заставить рабочих похоронить веру в царя. /T-2/

Чтобы победить, необходима не романтическая тактика, опирающаяся на призрачный план, а тактика революционная. Необходимо подготовить единовременное выступление пролетариата по всей России. Это первое условие. Никакие местные демонстрации не могут уже теперь иметь серьезного политического значения. После петербургского восстания должно иметь место только всероссийское восстание. Разрозненные вспышки будут только безрезультатно сжигать драгоценную революционную энергию. Разумеется, поскольку они возникают самопроизвольно, как запоздалый отголосок петербургского восстания, они должны быть энергично использованы для революционизирования и сплочения масс и для популяризации в их среде мысли о всероссийском восстании, как о задаче ближайших месяцев, может быть недель. Эта мысль, сделавшись достоянием масс, уже сама по себе способна концентрировать их боевую энергию, удерживать от партизанских вспышек, с одной стороны, и учить на опыте революционных вспышек делу революционного сплочения, с другой.

Здесь не место говорить о технике народного выступления. Вопросы революционной техники могут ставиться и решаться лишь практически — под живым давлением борьбы и при непрестанном общении всех активных работников Партии. Но несомненно, что вопросы революционно-технической организации выступления масс получают теперь колоссальное значение. К этим вопросам события призывают коллективную мысль Партии.

Здесь можно лишь попытаться вопросы революционной техники установить в надлежащие политические перспективы.

Прежде всего мысль останавливается пред вопросом о вооружении. Петербургские пролетарии проявили громадный героизм. Но этот невооруженный героизм толпы оказался неспособен противостоять вооруженному идиотизму казармы. Значит для победы необходимо, чтоб революционный народ стал вооруженным народом. В этом ответе скрывается, однако, внутреннее противоречие. Для вооружения народа недостаточно тех конспиративных «арсеналов», которыми может располагать революционная организация. Пусть эта последняя вооружает отдельных рабочих, непосредственно с нею связанных, — она сделает полезное дело. Но отсюда до вооружения масс так же далеко, как от индивидуальных убийств до революции. Пусть та или другая группа рабочих овладеет оружейной лавкой, — очень хорошо, но совершенно недостаточно для вооружения народа. Обильные запасы оружия имеются только в государственных арсеналах, т.-е. в распоряжении нашего прямого врага, и состоят под охраной той самой армии, против которой должны быть направлены. Для того, чтобы овладеть оружием, нужно преодолеть сопротивление армии. Но ведь именно для этого-то и нужно оружие. Это противоречие разрешается, однако, в самом процессе столкновения народа с армией. Революционная масса подчиняет себе часть или частицу армии, — это уже громадное завоевание. Дальше вооружение народа и «деморализация» войска пойдут неудержимо вперед, подталкивая друг друга. Но как будет достигнута первая победа над частицей армии?

Тысячи кратких, но выразительных воззваний, которые из окон осыпают солдат по пути их следования к месту «военных действий»; страстные слова баррикадного оратора, пользующегося хотя бы минутной нерешительностью военного начальства, и могучая революционная пропаганда самой толпы, воодушевление которой в возгласах и призывах передается солдатам. Меж тем солдаты уже подготовлены общим революционным настроением, они гнушаются своей ролью палачей, раздражены, усталы. И вот они ждут с трепетом и злобой команды офицера. Офицер приказывает открыть огонь — но его самого скашивает выстрел, может быть по заранее условленному плану или же под влиянием минутного озлобления. В войске происходит замешательство. Этим моментом пользуется народ, чтобы войти в ряды солдат и лицом к лицу убедить их перейти на свою сторону. Если солдаты по команде офицера дают залп, то в ответ из окон домов в них бросают динамитные бомбы. В результате опять-таки расстройство военных рядов, замешательство солдат и тут же попытка со стороны революционеров посредством воззваний или путем смешения народа с солдатами убедить войско бросить оружие или перейти с оружием на сторону народа. Неудача в одном случае отнюдь не должна отпугивать от повторения тех же средств устрашения и убеждения в других случаях, хотя бы по отношению к тем же частям войска. В конце концов моральное влияние военной дисциплины, мешающее солдатам поступить так, как им подсказывают ум и чувство, будет сломлено. Такая комбинация морального и физического воздействия, неизбежно ведущая к частичной победе народа, требует не столько предварительного вооружения масс, сколько внесения организованности и целесообразности в ее уличные движения, — и в этом, именно, главная задача революционных организаций. С частицей армии мы подчиним себе ее часть, а с частью и целое, потому что победа над частью армии даст народу оружие, а всеобщая воинская повинность сделала то, что в толпе всегда найдется достаточное количество людей, способных сыграть роль военных инструкторов. Оружие новейшего образца также способно служить делу революции в руках народа, как оно служит делу реакции в руках дисциплинированной армии. И мы еще на днях только имели случай видеть, что царская пушка, направленная надлежащей рукой, палит шрапнелью по Зимнему Дворцу*.

* Во время парада 6 января 1905 года одна из пушек выстрелила не холостым, а боевым снарядом. /T-2/

Недавно один английский журналист г. Arnold White писал: «Если бы Людовик XVI обладал батареями пушек Максима, французская революция не произошла бы». Какой претенциозный вздор — измерять исторические шансы революций калибром ружей и пушек. Как будто ружья и пушки управляют людьми, а не люди — ружьями и пушками. Победоносная русская революция в числе сотни других предрассудков разрушит и это нелепо-суеверное почтение пред маузеровскими ружьями, якобы диктующими законы самой истории.

И во время Великой Французской Революции, и в 48 году* армия, как армия, была сильнее народа. Революционная масса побеждала не превосходством своей военной организации или военной техники, но своей способностью заражать национальную атмосферу, которою ведь дышит и армия, бациллами мятежных идей. Конечно, для хода и исхода уличных сражений имеет значение, бьет ли ружье на несколько сот сажен или на несколько верст, убивает ли оно одного или пронизывает целый десяток, — но все же это лишь подчиненный вопрос техники по сравнению с основным вопросом революции — вопросом деморализации солдат. «На чьей стороне армия?» — вот вопрос, который решает все и который в свою очередь вовсе не решается устройством винтовок и митральез.

* Здесь имеются в виду Великая Французская Революция XVIII в. и австро-немецкая 1848 года. Обе эти революции знаменовали политическую ликвидацию феодализма, явившуюся результатом торжества торгового капитализма и развивавшейся промышленности над феодальным цеховым способом производства. Немецкая и в особенности французская революции происходили на той ступени экономического развития этих стран, когда промышленный капитализм еще делал только свои первые шаги и не успел создать многочисленного класса наемных промышленных рабочих и резко провести разделение труда по всей стране. Именно этим объясняется, напр., исключительная роль Парижа — во французской, Вены — в австрийской революции.

Россия XX века, будучи экономически отсталой по сравнению со странами Западной Европы, была несравненно более развитой индустриально, чем Франция или Германия 1848 г. Донбасс, Бакинский нефтяной район, Урал, сталелитейные заводы Юга, текстильный район Центральной России опоясывали крестьянскую Россию и в решительную минуту стали во главе народной революции во всех частях страны. Неслыханно острый процесс концентрации промышленности создал в течение 2 — 3 десятилетий сплоченные кадры фабричных рабочих, а политический гнет был благоприятствующим фактором для усвоения пролетариатом классовой с.-д. идеологии. /T-2/

На чьей стороне армия? Петербургские рабочие 9 января поставили этот вопрос в «действии» колоссального масштаба. Они заставили петербургских гвардейцев пред лицом всей страны демонстрировать свое назначение и свою роль. Демонстрация вышла страшной по своей ясности и неотразимой поучительности. Гвардия победила. Но Николай II имеет право сказать: «Еще такая победа, — и я останусь без армии».

Петербургские полки вообще, гвардейские в особенности — специально подобраны и специально дрессированы. Другое дело, провинция: там армия несравненно более «демократична». А для успеха революции вовсе нет необходимости, чтобы на сторону ее перешла вся армия вместе с гвардейскими полками. Еще меньше необходимости в том, чтобы первый пример революционного братания с народом подали петербургские полки. Петербург вовсе не сосредоточивает у нас политической энергии всей нации в такой мере, как в свое время Париж, Берлин или Вена. Наша провинция развивает в последние дни и отчасти еще развивает сегодня — к несчастью, разрозненно — такую революционную работу, которой хватило бы 50 — 100 лет тому назад на десяток наций. Хозяйственная роль пролетариата, творца русской революции, сообщает провинции то значение, которого она не имела и не могла иметь в Европе во время мелкобуржуазных, по своему персоналу, революций XVIII и XIX в.в. Достаточно одного примера. Сибирский Союз нашей Партии* вчера еще мог казаться случайной организацией, которой в близком будущем не предстоит никакого влияния. Но сегодня он путем стачки железнодорожных рабочих обрывает сообщение страны с театром военных действий и приводит в содрогание весь правительственный аппарат.

* Сибирский Союз РСДРП — возникший в 1901 году, ввиду преобладания в нем «экономистов», фактически не руководил работой социал-демократических организаций Сибири.

В конце 1902 года Сибирский Союз решительно отметает от себя «экономизм» и начинает более активно руководить местными организациями. В конце июля 1903 г., когда Сибирский Союз РСДРП делегировал на II съезд РСДРП Л. Д. Троцкого и Мандельберга, в Иркутске состоялась I конференция Союза (съехались 3 представителя от Иркутского комитета, 1 от Читинского). От Союза были Гутовский и Богословский. Конференция решительно присоединилась к позиции «Искры». Была признана необходимость построения общесибирской социал-демократической организации на началах строгого централизма.

В начале японской войны Союз выпустил около 100.000 прокламаций, разъяснявших смысл войны, затеянной царизмом. В конце 1904 года Сибирский Союз РСДРП начал развертывать свою работу; он ведет энергичную агитацию против войны, призывая к всеобщей стачке. В Томске Союз развернул небывалую до того времени работу: среди рабочих, студенчества и населения неустанно велась устная и письменная агитация. События 9 января дали толчок к решительным действиям. Однако, организованная Союзом в Красноярске политическая стачка железнодорожных рабочих и выступление рабочих в Томске потерпели поражение, вследствие общей слабости социал-демократического движения в Сибири.

В июне 1905 года в Томске состоялось II конференция Сибирского Союза РСДРП. Эта меньшевистская конференция подтвердила лозунг всеобщей политической стачки против войны. В начале июля в тылу армии вспыхнула читинская жел. дор. забастовка. Закончившись с некоторыми экономическими завоеваниями, забастовка перекинулась в Слюдянск и Иркутск.

В августе началась грандиозная красноярская забастовка, сопровождавшаяся громадными митингами. Начавшиеся репрессии вызвали еще более сильное движение, и красноярская стачка августа 1905 года выросла в крупное политическое событие.

Забастовка перекинулась и за Красноярск (в Боготол и Тайгу, перейдя далее на западный участок дороги). В июле Сибирский Союз РСДРП, углубляя работу среди железнодорожных рабочих, создал чисто пролетарский союз железнодорожников. Все депо Забайкальской ж. д. по обе стороны Читы обслуживались литературой и специальными листками союза. Были заведены связи со всеми войсками, расположенными в Чите. Позднее, во время октябрьской всеобщей забастовки, Союз также развернул интенсивную работу.

Наш юг — неиссякаемый вулкан революционной лавы. А Польша? Кавказ? Северо-Западный край? Финляндия? Если даже допустить, что путем дальнейшего искусственного отбора и действия алкоголя (неизбежный рецепт во время всех революций) петербургские полки будут неизменно сохранены для дела кровавой репрессии, что столица будет превращена в укрепленный лагерь, у ворот каждой фабрики будет поставлено по пушке, у застав — по батарее, если, одним словом, допустить, что осуществится «план» Владимира Романова*, остается все же несомненным, что Петербург будет со всех сторон охвачен огненным кольцом революции. Чем и как помогут гвардейцы, когда в Москве или на юге образуется Временное Правительство, первым актом которого будет радикальная реорганизация армии? Владимир пошлет гвардию против провинции? Но для этого гвардия слишком ничтожна. Наоборот, во время прежних революций войска всегда стягивались из провинции в столицу. Если направить гвардию против Временного Правительства, кто будет охранять Зимний Дворец от петербургского пролетариата, который можно обескровить, разделить, связать, но который нельзя раздавить или раз навсегда устрашить?

* План Владимира Романова — дяди Николая II, сводился к тому, чтобы не пустить пригороды, рабочие районы в центр города. Для этого солдат всеми способами уверяли, что рабочие хотят разрушить Зимний дворец и убить царя. На всех мостах и главных улицах, ведущих к Зимнему дворцу, должна была стоять сильная охрана. Главным местом военных действий явились площади у мостов. Вся подготовка к бойне 9 января, все руководство ею принадлежало Владимиру Романову.

Arnold White решил, что Людовику XVI для спасения абсолютизма не хватило только дальнобойных орудий. Князь Владимир, который в Париже кроме домов терпимости изучал еще и административно-военную историю Великой Революции, сделал тот вывод, что старая Франция была бы спасена, если б правительство Людовика без замешательства и колебаний подавляло все зародыши революции и освежало народ Парижа смелыми и широко организованными кровопусканиями. Как это делают, августейший алкоголик показал 9 января. Стоит его опыт санкционировать, возвести в систему, распространить на всю страну, — и самодержавие увековечено. Какой простой рецепт! Неужели же в правительстве Людовика XVI, Фридриха Вильгельма IV* или Иосифа II** не было ни одного негодяя, который настаивал бы на плане, извлеченном ныне Владимиром Романовым из опыта французской революции? Конечно, в такого рода спасителях недостатка не было. Но революционное развитие так же мало может определяться волей таких кровожадных кретинов, как и диаметром пушечного жерла. Диктатор, несущий на конце меча спасение старого режима, неизбежно запутывается в петлях, раскиданных гением революции. Пушки, ружья и шашки — отличные слуги порядка, но их должно приводить в движение. Для этого нужны люди. Хотя эти люди называются солдатами, но в отличие от пушек они и чувствуют и думают. Значит, это ненадежная опора. Они колеблются, заражают нерешительностью своих командиров, а это рождает разложение и панику в рядах высшей бюрократии. Диктатор не встречает нравственной поддержки, наоборот, наталкивается ежеминутно на препятствия, вокруг него создается сеть противоречивых влияний и внушений, приказы отдаются и отменяются, замешательство растет, деморализация правительства расползается все шире и глубже и питает собою самоуверенность народа…

* Фридрих-Вильгельм IV — король прусский (1795-1861), вступил на престол незадолго до революции 1848 г. В первые годы своего царствования заигрывал с либерализмом, объявил амнистию многим политическим преступникам и смягчил цензурный режим. Однако, подъем общественного движения в 40-х годах толкнул его на путь его реакционного предшественника. Когда разразилась революция 1848 г., король сперва не хотел идти ни на какие уступки и лишь под давлением масс был вынужден согласиться на некоторые реформы. В 1849 г. франкфуртское национальное собрание предложило королю корону объединенных германских государств, но он отказался, заявив: «Гогенцоллерн не может принять корону из рук революционного собрания».

** Иосиф II — немецко-римский император (1765-1790), один из наиболее типичных представителей так называемого «просвещенного абсолютизма». Из его многочисленных реформ наиболее замечательны: отмена крепостного права (сначала в Богемии, а затем и в других провинциях) и введение относительной свободы вероисповеданий. Преобразовательная деятельность Иосифа II, стремившегося возродить государство путем реформ сверху, с высоты самодержавного престола, натолкнулась не только на ожесточенное сопротивление феодальных и клерикальных кругов, но не могла удовлетворить и те общественные элементы, в пользу которых он боролся против реакции (так, напр., в 1784 г. вспыхнуло восстание валамских крестьян). В конце своего царствования Иосиф II вел безуспешную борьбу с революционным движением в своих бельгийских владениях, закончившуюся полным отхождением Бельгии от императорского правительства.

Рядом с вопросом о вооружении выступает вопрос о формах уличной борьбы. Какую роль сыграет или может сыграть у нас баррикада? Но прежде всего: какую роль играла баррикада в революциях старого образца?

1. Баррикада служила для рассеянной революционной массы концентрационным пунктом.

2. Баррикада вносила в хаотическую массу элементы организации тем, что ставила задачу: на данном месте защищаться от войск.

3. Баррикада задерживала движение солдат, приводила их в общение с народом и тем деморализовала их.

4. Баррикада служила прикрытием для борцов.

В настоящее время баррикада гораздо беднее влиянием. В лучшем случае она еще сохранила значение физического препятствия, позволяющего массе на минуту-другую прийти в общение с солдатами. Мобилизационного и организационного значения баррикада иметь почти уже не может. Рабочую массу мобилизует стачка, организует, во-первых, фабрика, во-вторых, революционная партия. Старый баррикадный боец был вооружен живым словом к солдатам и ружьем, как последним аргументом. Нынешний революционер будет чаще вооружен печатным воззванием и, по крайней мере на первых порах, динамитом. Как тем, так и другим удобнее пользоваться из окна второго или третьего этажа, чем из-за баррикады.

Но довольно об этом. Все эти вопросы должны, как мы уже сказали, решаться революционными организациями на местах. Это, конечно, лишь служебная работа по отношению к политическому руководству массой. Но теперь без этой работы немыслимо самое политическое руководство. Техническая организация революции является на ближайший период осью политического руководства восставшей массой.

Что же нужно для такого руководства? Несколько очень простых вещей: свобода от организационной рутины и жалких традиций конспиративного подполья; широкий взгляд; смелая инициатива; способность оценить положение; еще раз смелая инициатива.

Революционное развитие дало нам петербургские баррикады 9 января. Ниже этого мы уже не можем спускаться. От этого этапа мы должны исходить, чтобы двигать революцию вперед. Политическими выводами и революционными завоеваниями восстания петербургских рабочих мы должны пропитать нашу агитационную и организационную работу.

Русская революция, которая уже началась, подходит к своему кульминационному моменту: всенародному восстанию. Организация этого восстания, от которого зависит судьба революции на ближайшее время, основная задача нашей Партии.

Никто не выполнит этой задачи, кроме нас. Священник Гапон мог появиться однажды. Для того, чтобы совершить то дело, которое он совершил, нужны были те исключительные иллюзии, которые его увлекали. Но и он мог оставаться во главе масс только короткое время. Революционный пролетариат будет всегда хранить память священника Георгия Гапона. Но его память останется памятью одинокого, почти легендарного героя, открывшего шлюзы революционной стихии. Если бы теперь и выступила вторая фигура, равная Гапону по энергии, революционному энтузиазму и по силе политических иллюзий, ее появление было бы запоздалым. То, что в Георгии Гапоне было великим, могло бы теперь оказаться смешным. Второму Гапону нет места, ибо то, что теперь нужно, это не огненные иллюзии, а ясное революционное сознание, отчетливый план действий, гибкая революционная организация, способная дать массам лозунг, вывести их на поле действий, ударить наступление по всей линии и довести дело до победоносного конца.

Такую организацию может дать только социал-демократия. И никто кроме нее. Никто не даст массе революционного лозунга, ибо никто вне нашей Партии не свободен от каких бы то ни было других соображений, кроме интересов революции. Никто, кроме социал-демократии, не способен организовать выступление массы, ибо никто не связан с этой массой, кроме нашей Партии.

Наша Партия делала много ошибок, грехов, почти преступлений. Она колебалась, уклонялась, останавливалась, проявляла нерешительность и косность. Подчас она тормозила революционное движение.

Но нет революционной партии, кроме социал-демократии!

Наши организации несовершенны. Наша связь с массами недостаточна. Наша техника примитивна.

Но нет связанной с массами организации, кроме социал-демократии!

Во главе революции идет пролетариат. Во главе пролетариата идет социал-демократия!

Сделаем все, что можем, товарищи! Вложим всю страсть в наше дело. Ни на минуту не будем забывать, какая ответственность лежит на нашей Партии: ответственность перед русской революцией, перед международным социализмом.

Пролетариат всего мира смотрит на нас с ожиданием. Великие перспективы открывает пред человечеством победоносная русская революция. Товарищи, выполним наш долг!

Будем собирать наши ряды, товарищи! Будем объединять и объединяться! Будем готовиться сами и готовить массу к решительным дням восстания! Ничего не упустим из виду. Ни одной силы не оставим без пользы для дела.

Честно, мужественно и согласно пойдем мы вперед, связанные нерасторжимым единством, братья по революции!